Читать книгу - "Танки решают все! Битва за будущее - Константин Мзареулов"

Он пояснил свою мысль. Военные кампании, проведенные Гитлеровцами в Европе, продемонстрировали, что германское командование от раза к разу использовало один и тот же немудреный прием: разведенные на фланги танковые группировки наносят удары по сходящимся направлениям, окружая огромные группировки противника, которые затем ликвидируются силами подоспевших пехотных дивизий. Чтобы противодействовать такой тактике, достаточно заблаговременно выдвинуть против ударных танковых корпусов крупные силы артиллерии, а также механизированные части, обеспечив им надежную воздушную поддержку.

— Разумно, — согласился Сталин. — Но не следует сбрасывать со счетов техническое и огневое превосходство наших танков и самолетов над немецкими. Война против турков вновь подтвердила, что наше оружие много лучше иностранного.

Эти приступы квасного патриотизма были знакомы маршалу. Егоров невольно припомнил похожие разговоры, которые велись в те дни, когда их Юго-Западный фронт наступал на Львов… Тяжело вздохнув, военачальник сказал:

— Увеселительная прогулка к Босфору — неудачный пример. Мы имели дело с противником, практически не располагавшим ни авиацией, ни танками. Для пропаганды с целью повышения боевого духа такие войны, конечно, незаменимы, но опыт сей весьма условен. Ведь там, по существу, тяжелым танкам турки могли противопоставить лишь ослиную упряжку.

Сталин поморщился, но возражать не стал. Несомненно, стареющий волк-одиночка и сам превосходно понимал, что война с Гитлером будет протекать совсем иначе. Глубоко затянувшись, он искоса глянул на Егорова, потом неожиданно сказал, усмехаясь:

— А помните, Александр Ильич, увеселительную прогулку в Польшу двадцать один год назад?.. Эх, если бы не эта сволочь Тухачевский — ведь Львов почти что у нас в руках был!.. — Потом без перехода продолжил: — Надо будет провести перестановки среди высшего комсостава. Жуков — строевой командир, нечего ему в штабах делать, не по коню стойло. Жукова назначим на Киевский округ, а вы примете Генштаб.

— А как же Кирпонос? — насторожился маршал.

— Молодой еще, — буркнул Сталин. — Походит у Жукова первым заместителем, наберется опыта.

Он помолчал, устремив во тьму за окном застывший взгляд и задумчиво покачивая головой в такт потаенным мыслям. Затем вдруг осведомился, нет ли у Егорова каких-либо личных вопросов или пожеланий.

— Есть, — с внезапно проснувшейся злостью сказал маршал. — Почему вы позволили арестовать и осудить меня? Ладно, я допускаю, что Тухачевский, Блюхер, Примаков были врагами… Но меня-то вы знали больше двадцати лет! Вы же понимали, вы не могли не понимать, что я не враг!

Усталым движением ладони Сталин потер глаза, ответил глухим и невнятным голосом:

— Вы все почему-то думаете, что товарищ Сталин всесилен… Поймите: слишком многое зависит от мнения большинства, и товарищ Сталин не всегда может настоять…

— Закон волчьей стаи, — понимающе сказал Егоров.

Молча кивнув, Сталин протянул руку на прощание хмуро глядя в глаза собеседнику, снова повторил:

— Готовьтесь принимать Генеральный штаб, — и добавил: — Помните, что судьба каждого из нас — ничто в сравнении с судьбой социалистического Отечества.

Когда за Егоровым захлопнулась дверь, приветливо-добродушная улыбка мгновенно исчезла с лица Сталина. Вождь был раздражен: история с маршалом болезненно напомнила, что даже он способен ошибаться. В данном случае ошибку смогли исправить, однако неприятный осадок все равно не рассеялся. Каким бы тяжелым характером ни обладал Егоров и что бы ни болтал навеселе, расстрела он, безусловно, не заслуживал.

С этим камнем на душе Сталин поднял давно лежавшую на столе бумагу, присланную из НКГБ. Приговоренный к высшей мере Мамед-Эмин Расулзаде просил о помиловании, напоминая об их старой дружбе и совместной борьбе против царизма в бакинском подполье. Сталин презрительно прищурился: друзьями они, конечно, никогда не были — просто товарищи по работе. Однако потом Расулзаде предал марксизм, создал националистическую партию «Мусават», участвовал в свержении Советской власти в Закавказье. В 1920 году, когда 11-я Красная армия вступила в Азербайджан, Сталин спас Мамеда от тюрьмы, устроил на ответственную работу, но Расулзаде предал его вторично и сбежал за границу, откуда продолжал антисоветскую деятельность.

Мелькнула гневная мысль: «Небось мечтал, что его портрет украсит бестолковые купюры национальной валюты».[2]Безусловно, эта тварь не заслуживала снисхождения. Взяв красный карандаш, Сталин написал на полях прошения: «Собаке — собачья смерть. И. Ст.».