Читать книгу - "Рассвет русского царства. Книга 16 - Тимофей Грехов"

— Ты что, Дмитрий, — ехидной интонацией пропела она. — Решил вспомнить старое? Немного согрешить?

— Инес, — прошипел я, и сделал вид, что плюнул на пол. Но только для вида.

— Я ведь замужняя женщина. У меня Фёдор. Но если воевода велит…

— Инес, прекрати.

— … то как же я откажу воеводе, когда он…

— Спать будешь у Ивы, — проворчал я. — У неё кровать широкая, вам двоим места хватит.

Инна продолжила издеваться.

— Дааа, — протянула она, — мне и с тобой на одной лавке места хватит. Лишь бы…

— ПРЕ-КРА-ТИ! — сказал я по слогам.

Она засмеялась и пошла к дверям, покачивая сумкой на плече. У самой двери обернулась.

— А ты знаешь, — сказала она, — что я успела Иву научить одному слову по-кастильски?

— Какому?

— Не скажу. Спроси у неё сам. Только не при Митрии.

И ушла.

Я остался на крыльце. Она издевалась. Я это знал, и она знала, что я знаю. Мы с ней играли в это уже сколько… лет восемь? С той поры, как я вытащил её из гарема Барая, а она пришла ко мне в палатку. С тех пор много воды утекло — она крестилась и взяла имя Инна, вышла замуж за Фёдора, стала матерью и лучшей повитухой на Руси. Но временами в ней просыпалась Инес. Как правило тогда, когда ей хотелось меня поддеть. И надо сказать, у неё это получалось.

Ужинали в горнице.

Женщины на своей половине, мы на своей, как вчера, и Яков очень старался, чтобы всё шло как вчера. Он сидел во главе стола, разливал, говорил с Шуйским про казанские подати, с Ярославом про родных, со мной про склады. Смеялся там, где надо было смеяться.

Но между этим он смотрел на меня.

Не в упор, а так, мазнёт взглядом и отвернётся. Когда думал, что я говорю с Шуйским и не вижу. Но при этом в нём не было злости. Было другое. Так смотрят на человека, который принёс в дом плохую весть, и не знают, винить его или благодарить.

Ярослав это заметил. Он глянул на Якова, потом на меня, поднял бровь. Я чуть качнул головой: потом.

Кара-Булат ничего не заметил или сделал вид. Он ел мало, пил ещё меньше и рассказывал Холмскому-младшему, как под Астраханью ордынцы ставили шатры на льду и как этот лёд под ними просел.

— Не лёд просел, — поправил он сам себя. — Вода снизу вышла. Ахмат велел ставить стан на реке, потому что на берегу стоял город. В итоге поставили тысячу юрт, коновязи, костры. Это была ошибка и мы поплатились за неё. На третью ночь лёд затрещал, и утром половина стана стояла в воде по колено. Кони провалились, но люди нет.

— Сколько потеряли? — спросил Холмский.

— Коней? — спросил Кара-Булат и Семен кивнул. — Сотни две. Ахмат после этого стан перенёс, и неделя ушла впустую. — Мурза посмотрел на меня через стол. — Ты, воевода, ставишь пушки на лёд. Понимаешь же, что твоя пушка тяжелее коня?

— Пушка стоит на санях, — ответил я. — Сани на полозьях. Полоз держит лёд лучше копыта, потому что давит не в точку, а вдоль. И пушки я не собираюсь держать на одном месте три дня.

— А если придётся?

— Тогда буду переставлять. Каждый день на новое место, на сажень в сторону.

Ива за это время появилась в дверях дважды. Первый раз за солью, второй непонятно за чем. Оба раза посмотрела на меня, оба раза с таким лицом, что я понял: Инна там, на женской половине, уже успела ей что-то рассказать. Что именно, я решил не выяснять.

Разошлись рано. Завтра с рассветом надо было ехать в лагерь, а через день вновь вести войско на войну.

Я поднялся к себе. В комнате было натоплено, и на лавке под медвежьей шкурой лежала моя выстиранная рубаха.

Как вдруг в дверь постучали.

Я открыл и за дверью увидел Василису.

Она была одна. В платке, накинутом на плечи поверх платья, со свечой в руке.

Я поклонился ей.

— Василиса Ивановна. Прошу.

Она вошла, и я закрыл дверь. Прислушался на несколько секунд слушая сени. Но там было тихо, ни шагов, ни голосов.

Я показал ей на лавку. Она села, поставила свечу на стол рядом с моей.

— Дмитрий Григорьевич, — сказала она спокойно. — Но я думаю ты и так понимаешь, зачем я пришла.

— Несложно догадаться. — Я сел напротив, через стол. — Не понимаю другого. Почему ты здесь одна. Где Яков?

— Он не знает. — Она помолчала и, тяжело вздохнув, продолжила. — Он уехал с Ярославом. За стену, на луг. Стрелять из того пистоля, что ты подарил. Ярослав его позвал, чтобы… — она пожала плечами. — Чтобы отвлечь. Я думаю, Ярослав знает, зачем ты нас звал.

— Ясно.

Я откинулся к стене.

— Так что вы решили?

Василиса долго не отвечала.

— Муж меня любит, — с грустью в голосе сказала она. — Очень. Ты это видел, ты не слепой. Он… когда я лежала, после того, весной… он сидел со мной ночами. Кормил с ложки. Молился так, что стены дрожали. Я это помню. И он не хочет, чтобы чужой мужчина видел меня… — она запнулась, подбирая слово, — неприбранной. Так он сказал. Он сказал, что скорее сам умрёт.

— Понимаю.

— Он не злой, Дмитрий Григорьевич. Он просто… так воспитан.

— Я не в обиде на него.

— Я знаю.

Мы помолчали.

— В таком случае, — сказал я, — тебе остаётся уповать на Божью волю.

Она серьёзно посмотрела на меня.

— Появление ребёнка в семье, — сказала она, — новой души… это всегда Божья воля. Так или иначе.

Я не стал спорить. В этом она была права, и в этом её правда была больше моей.

— Тогда зачем ты пришла? — спросил я снова. — Если Яков против.

Она вздохнула. Так, что плечи под платком поднялись и опустились.

— Хочу понять, сколько у меня времени.

— Времени?

— До того, как я совсем не смогу. — Она не отвела глаз. — Ты сказал: чем дольше, тем хуже. Сколько это «дольше»? Год? Пять? Я хочу знать, Дмитрий Григорьевич. Не для того, чтобы уговаривать