Читать книгу - "Последний Паладин. Том 17 - Роман Саваровский"

когда это случилось, — произнес я спокойным голосом, и сделав шаг вперед, спросил, — это ведь тот день? Что здесь случилось?

— Все, — грустно ответила Гвиневра, — их было больше. Нас разбили. Нас окружили. Нам… не оставили выбора, — дрогнул ее голос, — передай Бореславу, что мне жаль… мне так жаль… — потекли слезы по ее щекам, — но я не могла поступить иначе… не могла…

Прошептала она, и в этот момент я услышал шорох на вершине холма. И там, в месте куда бил робкий луч солнца, на свет вышло два ребенка. Один с голубыми глазами. Другой с белыми. Мальчик и девочка, держась за руки выглянули на нас, и тут же испуганно спрятались обратно.

Движение же по периметру стало более отчетливым, и на границах пространства из темноты стали появляться сотни медленно приближающихся силуэтов. А по мере того, как они приближались, становился все более тусклым единственный луч солнца в этом мрачном залитом кровью месте.

— Они бы убили их, Маркус, — дрожащими губами прошептала Гвиневра, — у меня не было выбора…

— Что ты сделала? — без эмоций спросил я.

— То, что сделала бы любая мать, — до крови сжала пальцы Первая, — их бы убили, Маркус! Они бы получили доступ в Обитель! Род Третьего бы прервался навечно! Мы оставались последними! Без нас все наследие Императора пошло бы прахом… я должна была сохранить им жизнь! Я должна была сберечь Обитель!

— И какой ценой ты это сделала? — начав понимать, что произошло, спросил я.

Ответа не последовало. Вместо него женщина отстранилась от меня на несколько шагов, после чего опустилась на колени перед трупом Третьего, и нежно погладила его по голове.

— Что ты им пообещала? — повторил я свой вопрос.

— То, что было необходимо ради выживания, — не глядя на меня бросила свой ответ Первая, и переложила труп мужчины себе на колени, синхронизировавшись с воспоминанием.

С этого момента разговаривать с ней стало бесполезно. Замедленный до этого ход времени в воспоминании вернулся в обычное русло и все, что мне оставалось, это смотреть.

Смотреть как приближаются силуэты. Как медленно обступают окровавленный холм с двух сторон, неумолимо приближаясь. Их были сотни. Отличить лица было практически невозможно, за годы повторения воспоминания они смазались и потеряли четкость. Единственное что осталось прежним и даже усилилось, это эмоции страха, который они вызывали.

Также вполне ощутимой осталась проклятая энергия, что лилась через край из этих силуэтов, идущих вперед слегка неестественными и дерганными походками. Некоторые из них взрывались вспышками молний с неба и падали, но спустя некоторое время поднимались и словно зомби двигались дальше.

Все это походило на театральное представление. Причины были перепутаны со следствием. Порядок воспоминания был нарушен, а его целостность сохранилась лишь в общих чертах.

Цельными и ощутимыми маркерами внутри оставались лишь эмоции. Лишь они не исказились со временем. Лишь они служили ориентиром, помогая понимать, что здесь вообще происходит.

И именно по витающим в воздухе эмоциям, я определил нужный момент и вытянув руку вперед, приказал:

— Выходи.

* * *

Первая Воительница Астрала Гвиневра сидела неподвижно. Привычные чувства боли, скорби и отчаяния накатывали волнами. Словно цунами, захлестывали женщину с головой. И она отдавалась этой волне. Позволяла ей заливаться в каждый уголок своей души.

Ведь только так Гвиневра могу почувствовать себя живой. Только здесь она вообще могла чувствовать. Все остальные воспоминания давно померкли. Исчезли. Осталось лишь самое яркое. Самое сильное. Самое последнее. Самое… настоящее.

Жизнь внутри Ядра казалось для Гвиневры пыткой. Она не считала себя достойной. Искренне верила, что должна бороться. Должна заслужить это право. Должна помнить. Должна… должна… должна…

Изо всех сил Первая цеплялась за жизнь, которая уже три сотни лет не принадлежала ей. Но Первая верила, что покуда она помнит, будут помнить и ее потомки. А значит и принесенная ей жертва не будет напрасной. А значит все было не зря.

И привычно дождавшись квинтэссенции эмоций, она привычно открыла глаза, чтобы увидеть привычное лицо и произнести слова клятвы, как вдруг… лица перед ней не оказалось.

Недоуменно захлопав глазами, женщина медленно приподнялась с колен и обнаружила вокруг разорванные десятки силуэтов в черных балахонах. Неуязвимые существа, которые воскресали сколько бы их не убивали, сейчас лежали на земле без признаков жизни, а над ними как стервятник кружил маленький попугай.

Помню я, запомни ты,

Как ломал я им хребты,

Помнишь ты, запомню я,

Как потрошил еретика!

С этой песенкой веселый попуг вдруг резко спикировал вниз, и удивительно эффективным движением для своих маленьких лапок переломил пополам шевельнувшийся силуэт в балахоне. После чего вновь взмыл вверх и продолжил облет поля боя, пикируя словно ястреб на каждый шорох внизу. И каждый такой маневр заканчивался всплеском всепоглощающей черной энергии, от которой все пространство вздрагивало и эхом отражало задорную песенку.

При этом последние разы попугай пикировал скорее из удовольствия, чем из необходимости, ведь никто из мертвых силуэтов уже не шевелился. Да и шевелиться было уже нечему. Черный огонь выжег их дотла.

— Они… мертвы… — не веря своим глазам, прошептала Первая и нашла взглядом темноволосого мужчину, который стоял и смотрел в небо, беззаботно сложив руки в карманы.

— Как ты это сделал? Как ты изменил воспоминание? Это же… невозможно… — пошатываясь, выпалила женщина в сторону этого даже не смотрящего на нее самоуверенного Паладина.

И с каждым шагом, с каждым словом она вспоминала сколько раз пыталась это сделать. Сколько раз пыталась дать отпор. Сколько раз пыталась хоть что-нибудь здесь изменить. Вспоминала сколько сотен, тысяч, миллионов вариантов действий она перепробовала перед тем, как пришло смирение.

Перепробовав все, Гвиневра убедила себя, что выбрала единственный путь. Что поступила верно. Что она больше ничего не могла сделать.

А теперь своими глазами наблюдала, как этот Паладин с первой же попытки сделал то, к чему ей не удавалось даже приблизиться три сотни лет попыток. Осознавать это было больно и неприятно.

Однако в тоже время Первая чувствовала себя так легко, словно с плеч свалилась целая гора. Впервые за три сотни лет в этом воспоминании она подняла голову к небу и вздохнула полной грудью.

Темные горизонты светлели. Возвращались очертания лесов и лугов вокруг. Черные тучи медленно расступались, открывая путь новым солнечным лучам, начавшим бить на холмы и поляны. Вокруг стало светло, тепло и тихо. Ушел запах гнили и смерти.