Читать книгу - "Новая Земля - Ариф Алиев"

Костю Ганшина не вижу. Обрадовался он, что может СПИДом на этапе заразиться, или раздумал заражаться? Мог и не раздумать, зря, что ли, учился иглу выплевывать.

Одутловатый астматик Махов сказал, что новую тюрьму построили на Кольском полуострове, башню 150 м на 40 этажей, деньги дали финны, норвежцы и «Amnesty International». Башня из суперпрочного монолитного бетона, вместо окон косые извилистые щели, свет проникает, в камере всегда светло, но увидеть волю невозможно. Первые 10 этажей — охрана, караулки, карантин, кухня, топочная, подстанция. Следующие 10 этажей — больница, мастерские, баня, библиотека. С 20-го по 40-й — камеры по спирали закручиваются, одиночки 1x2 м, в них сидят пожизненно, в каждой телевизор со спутниковыми программами, электроплитка и электрический чаныч. А на крыше установлен и гудит круглосуточно гигантский вентилятор, он гоняет воздух по всей тюрьме, сверху донизу и обратно, оттого там не воняет, воздух свежий и похож на кислородный коктейль, который прописывают больным в санаториях, и оттого на прогулки не выводят никогда. Слушали астматика, не перебивали, терпели вздохи и глотание слов, пока про вентилятор не сказал. Но сказал, и поняли, что он прогоны кидает, психует, мечтает о свежем воздухе.

Все мечтали о свежем воздухе.

Когда вошли, камера была холодной, но вскоре мы ее согрели телами, надышали, а вентиляции не было никакой — ни принудительной, ни естественной.

Я вспомнил физическую задачу из старого журнала «Квант» для умных школьников: «Сколько молекул из предсмертного выдоха Юлия Цезаря содержится в каждом вдохе каждого современного человека?» Я забыл подробности, но после несложных вычислений получалось, что в каждом нашем вдохе содержится около 1200 молекул из предсмертного выдоха Юлия Цезаря. Решение наглядно доказывало, насколько малы молекулы и насколько их много. В сборке холодного города каждый вдох был чьим-то выдохом. И ладно бы Юлия Цезаря, а то ведь туберкулезника с открытой формой, с кровохарканием.

Вонь уплотнилась и осела на лице, смешалась с липким потом. Стянули кое-как робы, потолкались. И сразу вопросы, подколы, кто к кому прикоснулся и с какой целью. Первыми оголились татуированные, они любят раздеваться.

Мой 1-й сокамерник в Белом Лебеде, Гоша по кличке Майонез, свою телесную оболочку, за исключением лица, шеи, ладоней и ступней, превратил в галерею татуировок, он их называл одеждой, говорил, что татуированный меньше мерзнет. Больше других мне нравилась у него голая девушка, обнимавшая горлышко бутылки, и старинные стишки времен сталинских пятилеток, наколотые Гошей на малолетке: «Господи спаси сохрани от моря охотского конвоя вологодского хозяина беса пайки недовеса отрядного рогоноса кума хуесоса». Не думаю, что Охотское море и вологодский конвой были хуже Соликамска и Витамина. Для приближения стишка к условиям пожизненного заключения я бы вместо «отрядного рогоноса» наколол «соликамского поноса». Я так привык к картинкам Гоши, что потом смотрел на голый торс чечена Исы и представлял, что бы куда ему наколоть. У меня в память о Крестах на плече наколот могильный холмик с крестом. Татуировщик сказал, что в этой могиле закопаны те, кому я отомстил, все шестеро. Гоша Майонез умер на больнице, вместо него подселили чечена Ису.

Прошло еще время, и не было сил стоять.

По всё кончается. Открылась кормушка, начали выкликать.

Выкликали не по алфавиту и приказали доклад делать без статей, опять у них был новый список. Люди выходили, назывались без статей. Кого-то дубинкой ударили — шумно, с хеком, со зряшным усилием, в Белом Лебеде так не били, там умели бить.

— Геркович, пошел!

Геркович не отозвался.

Зашумели, задвигались, поторкали обморочных, хуями и блядями Герковича поторопили, чтоб отзывался.

— Следующего кричи, начальник!

Но конвоиры уперлись, по списку Геркович, значит, выходит Геркович, остальные после него выходят.

Я слышал эту фамилию. В 2005-м году Геркович был знаменитостью, о нем передачу сделали по телевизору. Он был проституткой в элитном борделе в Ростове-на-Дону и зверски убивал своих клиентов. По телевизору рассказали, какое у него было тяжелое детство, какие деспоты были его родители, заставляли каждый день часами заниматься музыкой, и как он сбегал из дому и не ходил в музыкальную школу. А почему несколько лет не могли связать пропажу элитной педерастии с посещением борделя, не рассказали. Он убивал едва ли не каждого своего клиента, мозгов нет у элитных ростовских педерастов, я не понимаю. И не сказали по телевизору, закрыли бордель или нет, замочили хозяев или нет, а если не замочили, то почему, и каким образом Геркович выжил в СИЗО, почему не отомстили. Вот какие у людей были вопросы, а телевизор втирал про музыкальную школу, скрипку-половинку и утомительное сольфеджио.

— Геркович, мухой прискакал, педераст!

Посмеялась над Герковичем судьба. Я уже догадался, что на выход зовут жмура с дальняка, но не сказал, хотя стоял рядом с открытой кормушкой. Скажешь, заставят тело вытаскивать, вымажешься кровью и говном, потом тебя же и раскрутят на убийство. А что, бывали случаи. Да и педераста таскать, сами понимаете, неправильное занятие для любого зэка, не только для ПЖ.

— Пока Геркович не выйдет, будете потеть и воды не дадим.

Знают, каково в сборке стоять.

Постояли час, кто-то в обморок свалился, кто-то блеванул.

— Воды дайте, воды!

Еще недолго, и сдохнет кто-нибудь. Махов, например.

Поспорили, решили, пускай те тащат, которые на трупе стоят, были и такие, трое устроились на Герковиче. Ну им не возразить, деваться некуда, на педерасте стоят, могли бы и не стоять. Они объяснили, что ноги некуда девать, им сказали, что понимают обстоятельства.

Кое-как приволокли Герковича к дверям.

— Бери, начальник. Устал Геркович, на ногах не стоит. Душно, скоро все подохнем.

Дверь приоткрылась. Герковича выпихнули, снаружи подхватили, в кормушку дубинки просунули, ткнули по рожам, по рукам, кому попало, тому попало, я увернулся. Кормушку не закрыли, я увидел, как тело перевернули окровавленным лицом вниз, ударили дубинкой по и без того проломленному затылку, ударили под коленки, завели руки за спину, надели наручники, глаза помяли, продавили, потащили по продолу. Мы знали, что Геркович умер, и конвоиры догадывались, что умер, но легче наручники надеть, глаза продавить и не думать уже ни о чем. Известный был маньяк Геркович, но затоптали его до смерти в сборной камере на дальняке в неизвестном городе. Но если разобраться, предсказуемая для него смерть. И справедливая.

А я как умру?

По справедливости если, то в больнице, не внезапно. Я хочу перед смертью отдохнуть и написать прощальные письма тем людям, которые про меня забыли. Сейчас я не могу писать, кому захочу, это запрещено, но надеюсь, после смерти мои письма разошлют по адресам. Если в больнице умереть, разошлют, если в камере — нет, никогда. Хотя и в больнице вряд ли кто мертвого ПЖ пожалеет, в тюрьме особые врачи работают, бревна бесчувственные они, а не врачи. Но есть надежда, что медсестра в той смене, когда умру, окажется молодая, верующая, Святых Тайн причащается, душа не каменная, я перед смертью попрошу письма отослать, она пообещает, пожалеет. Я хочу, чтобы те люди, которые про меня забыли, меня вспомнили. Ничего объяснять им не буду и оправдываться тоже — только чтобы вспомнили. И сразу забыли.