Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Везерштрассе была цела.

Дома стояли, как стояли. Пять этажей, серая штукатурка, балконы. Подъезд номер сорок два. Дверь во двор. Двор-колодец. Флигель. Подвал.

Он спустился в подвал, и его не узнали.

Он стоял внизу, у последней ступени, в каске, в грязной шинели, с карабином, с прицелом в чехле. Под сводом горела коптилка. Вдоль стен на нарах, на ящиках, на матрацах сидели и лежали люди. Женщины. Старики. Дети. Все повернулись на него. Все смотрели на карабин.

Эльза сидела в дальнем углу, на матраце, с Паулем на коленях. Лотта лежала рядом, под одеялом. Кашляла.

Эльза его узнала. Не сразу. Сначала она посмотрела на карабин, как все. Потом — в лицо. Потом встала, не выпуская Пауля из рук.

Она ничего не сказала. Он тоже.

Пауль сидел у неё на руках и смотрел на него. Пауль был большой, два года. Штрелов видел его только на карточке. Карточка висела здесь же, на гвозде над матрацем, вместе с другой — свадебной. На свадебной Курт был в форме трубочиста, в цилиндре, Эльза — в фате. Трубочист на свадьбе — к счастью. Так считали в Нойкёльне.

Пауль посмотрел на Курта. Потом — на карточку на гвозде. И сказал «папа». Карточке.

Лотта вылезла из-под одеяла. Подошла. Потрогала его за рукав. Быстро, двумя пальцами, как трогают перила. Так трогала его рота перед делом. Он не помнил, чтобы учил её этому. Наверное, видел кто-нибудь во дворе, когда он приезжал в сорок втором.

— Где Гюнтер? — спросил Курт.

— В школе, — сказала Эльза. — На Ричардштрассе. С ротой. Третий день не приходит.

* * *

Школа на Ричардштрассе была школой, в которой учился он сам.

Кирпичная, трёхэтажная, с высокими окнами. В окнах теперь были мешки с песком. Во дворе, где он в восемь лет гонял мяч, стоял дощатый макет танка. Весь в дырах. Рядом лежали пустые трубы фаустпатронов.

Рота гитлерюгенда сидела в спортивном зале. Сорок мальчиков. Самым старшим — шестнадцать. Самым младшим, Штрелов прикинул, — тринадцать. В форме, которая была им велика. С фаустпатронами, сложенными у стены, как лыжи.

Фельдфебель без руки вышел ему навстречу.

Штрелов назвался. Фельдфебель посмотрел на прицел.

— Отец?

— Отец.

Фельдфебель позвал. Гюнтер вышел из-за мальчиков.

Он вырос. Он стал почти с Курта ростом. Худой, длинный, в форме, в каске, которая ему была велика и сидела на ушах. Он увидел отца, и лицо у него стало такое, какое бывает у пятнадцатилетних, когда отец пришёл в школу при всех. Гордое и испуганное сразу.

— Папа, — сказал он. Шёпотом. Потом, громче, для всех: — Обер-ефрейтор.

Курт отвёл его к окну. Фельдфебель отошёл.

— Домой, — сказал Курт.

— Нельзя.

— Я тебе приказываю.

— Нельзя, — сказал Гюнтер. — Кто уходит без приказа — того на фонарь. Ты видел. На Германнштрассе.

Курт видел.

Он смотрел на сына. Сын смотрел на него. Где-то на востоке, за домами, ударила артиллерия. Русская. Близко. Километрах в пяти.

— Сколько ты метров стреляешь? — спросил Курт.

— Тридцать. — Гюнтер оживился. — Фельдфебель говорит — я лучше всех. С тридцати — каждый раз.

— А с шестидесяти?

— С шестидесяти — не всегда.

— Хорошо, — сказал Курт. — Слушай. Ты не стреляешь с тридцати. Ты пропускаешь. Ты его видишь — и пропускаешь. Пусть проходит. Ты лежишь, пока он не пройдёт. Понял?

Гюнтер смотрел на него.

— Это не по уставу.

— Это по-моему. Я снайпер. Я знаю, что говорю. Кто подпускает танк на тридцать метров — тот на тридцати и остаётся.

Гюнтер молчал долго.

— Понял, — сказал он наконец. Тем голосом, каким говорят «понял», чтобы отстали.

Курт знал этот голос. Он сам так отвечал своему отцу.

Он положил сыну руку на каску. Подержал. Ушёл.

* * *

Позицию он выбрал на своей крыше.

Другую выбирать было глупо. Ни один человек в Нойкёльне не знал эти крыши так, как он. Двадцать лет он ходил по ним со щётками, гирями и ершами. Чердаки. Брандмауэры между домами — кирпичные стены, в которых были железные двери на засовах. Слуховые окна. Световые фонари над лестницами. Трубы — где широкие, где узкие, где можно встать за ними в рост. Где черепица держит, а где под ногой поедет. По этим крышам можно было пройти от Майбахуфер до Германнплац, ни разу не спустившись на улицу. Он ходил.

С крыши сорок второго дома было видно всю улицу. Оба конца. Перекрёсток. Если подняться к трубе над флигелем — видно канал, за домами, и мосты через него.

Ниманн поставил велосипед в подвале, у Эльзы. Сам поднялся на чердак. Лёг у слухового окна, лицом на лестницу. Ему было всё равно, где лежать.

Штрелов сел у трубы. Достал карабин из чехла. Снял крышку с прицела. Протёр линзы.

На северо-западе, километрах в пяти, за дымом, лежал центр. Там, под землёй, говорили, сидел тот, кто два года выравнивал фронт. Он выровнял его до Везерштрассе. Дальше выравнивать было некуда.

Над Германнплац поднимался чёрный дым. Горел универмаг — тот, большой, с башнями, где Эльза до войны покупала Гюнтеру ботинки на вырост. Говорили, его взорвали эсэсовцы, чтобы ничего не досталось русским. Ботинки на вырост горели вместе со всем остальным.

Штрелов смотрел на дым и думал про дистанцию.

Всю войну между ним и целью было шестьсот метров. Восемьсот. Тысяча. Дистанция была его ремеслом и его защитой. Он стрелял — и уходил. Цель оставалась там, он — здесь. Между ними было поле, река, бугор, шестьсот метров воздуха, через которые никто не мог до него дотянуться.

В январе до русских было двенадцать километров, а до дома — семьдесят. Он тогда подумал: когда первая цифра станет меньше второй, отступать будет некуда, кроме как домой.

Сейчас до русских было три квартала. До дома — ноль.

Под ним, на пять этажей вниз, в подвале, сидела Эльза с Паулем и кашляющей Лоттой. В школе на Ричардштрассе сидел Гюнтер с фаустпатроном. А на крыше сидел он, с прицелом, лучшим в полку, и смотрел на улицу, где играл в детстве.

Фронт был выровнен. По его крыше.

Глава 31

Место для высадки выбрал Грачёв.

Река была узкая, метров шестьдесят, с бетонными берегами и с баржами у причалов. Город начинался прямо от воды: склады, заборы, трубы фабрик. На том берегу сидели