Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

Грачёв спросил немца. Немец поднял палец. Потом второй. Потом третий. Потом, подумав, четвёртый.

— Четвёртый — старик, — сказал Грачёв. — Он говорит, старик стоял у двери. Со своей лампой.

Я пошёл в сбойку.

Дым в ней уже шёл по-другому. Тянул мне в спину — в штрек, в сторону двери. Слабо, но в спину. Дуров шёл за мной. Под ногами, в проёме, лежал второй. Грачёв светил в пол.

Дверь стояла настежь, упёртая клином в рельс. За ней лежал вентиляционный штрек: ниже квершлага, уже, в деревянной крепи. Слева, с востока, по нему шёл дым. Шёл сплошной стеной мимо двери, на запад, к дальнему стволу.

Грачёв погасил лампу.

На западе, шагах в сорока, в дыму, был свет.

Жёлтый, низкий, тусклый, как свеча за шторой. Потом полу откинули, и свет стал ярче. Над ним, на миг, выступило лицо. Седые усы — щёткой, как у Приходько. Каска. Глаз не видно. Он смотрел в нашу сторону. На открытую дверь.

Сорок шагов. Для обреза — другой конец света.

Дуров вскинул винтовку.

Свет пропал. Полу опустили. Жёлтое пятно поплыло по штреку прочь, на запад, в дым, ровно, не торопясь. Человек под ним шёл в полный рост. Не пригибался.

Дуров выстрелил. Один раз. Пятно ещё раз мелькнуло — и за поворотом крепи его не стало.

— Ушёл, — сказал Дуров.

Я выбил сапогом клин.

Дверь пошла сама. Её прижало, как прижимает воздух в тамбуре, и она закрылась с глухим хлопком. Брезент по краям втянуло в щели.

Наверху дверь была делом двоих: того, кто за ней, и того, кто перед ней. Здесь за каждой дверью стоял весь горизонт.

Недоля и его трое вернулись через четверть часа, по рельсу, на коленях. Лица у всех были чёрные вокруг глаз и белые там, где держали портянки. Кабаков сел у стены, стянул тряпку и долго дышал. Остапчук отдал лампу и лёг прямо на шпалы.

— Дверь открыли, — сказал Недоля. — Тугая. Клинили лопатой — Остапчук свою дал. Шпалы горели на рельсе, кучей, прямо у развилки. Мазутом облиты. Раскидали, водой из канавки залили. Чадят ещё.

— Лопату заберу, — сказал со шпал Остапчук. — Потом.

— Кабаков нас вёл, — сказал Чумак. — По полу. Как говорил, так и есть: над головой не продохнёшь, а у рельса — дышишь. Я на флоте в трюме после пожара был. Там так же.

— Баня, — сказал Кабаков с пола. — Вам всё шахта да шахта. А это баня. Только без веника.

Синицын записал улов с немцев. Два автомата, винтовка. Гранаты на длинных ручках — пять. Фляга с чем-то резким — Синицын открыл, понюхал, закрыл и записал отдельно: «Шнапс немецкий — 1 фл. Опечатан». Бутерброды с салом в вощёной бумаге — шесть. Пачка сигарет, пачка галет, катушка чёрной изоленты. У одного на поясе висела противогазная коробка — пустая, без противогаза. В ней лежали носки, шерстяные, домашней вязки, и письмо. Синицын подержал письмо, не читая, и положил обратно в коробку.

Потом записал в «Учотъ» ещё одну строку. Я видел её при лампе: «Дверь вентиляционная — 1. Закрыта. Основание — воздух».

Пленного увели двое сапёров. Наверх, к Яценко, к стволу.

Я сел у стены. Проверил обрез на ощупь. В стволах — два. В карманах — пять.

— Шестьдесят пять, — сказал в темноте Харитонов.

— Шестьдесят четыре, — сказал Синицын.

Больше никто ничего не сказал. После дыма у всех болели головы. Люди сидели вдоль стены и дышали чистым. Жумабаев сидел рядом с Чумаком. Дышал ровно.

Савин-второй тряс рукой и прикладывал запястье к уху.

— Стоят, — сказал он. — Зелёные эти. Светятся, а стоят. На двух без двадцати.

— Воды набрали, — сказал Фомичёв. — На лестнице. Стекло не держит.

— Дай, посмотрю.

— Здесь не посмотришь. Тут винтик — с блоху.

Савин-второй опустил рукав.

— А сколько сейчас? — спросил он в темноту. — Кто знает?

Никто не знал. Под землёй не было ни утра, ни вечера. Была лампа, потом темнота, потом снова лампа.

— Три, — сказал Митька.

— Чего три?

— Ночи. Три часа.

Минут через двадцать по рельсу с запада пришёл связной от Яценко. С хлебом в мешке и с котелком холодной каши.

— Яценко передаёт, — сказал он. — Наверху звонили. Ротный спрашивает, как у вас. Наверху, говорит, три ночи. Тихо.

Митька ничего не сказал. Взял свой хлеб и стал есть.

Савин-второй посмотрел на Митьку, потом на свои стоящие часы. Потом сказал:

— Ну. Значит, так и будем. Как скажет.

Ерёмин встал. Прошёл к сбойке, в самый конец, к двери. Я слышал, как он там стоит. Потом он поднёс к двери ладонь. Я не видел, но знал, что поднёс: так он стоял у каждой печи в Сталинграде, прежде чем её трогать.

Долго стоял.

— Тяга ровная, — сказал он из темноты. — Прижимает.

Он вернулся, сел рядом со мной и достал из коробка последнюю спичку. Посмотрел на неё. Убрал обратно.

— Теперь наша, — сказал он.

Глава 13

Насосная камера на трёхсот десятом горизонте была самым светлым местом в Кривом Роге.

Её выбелили, как операционную. Под сводом горели восемь электрических ламп в проволочных колпаках. Вдоль стены стояли три центробежных насоса на бетонных фундаментах, каждый со своим мотором. Моторы гудели. Напорные трубы шли от насосов вверх, в трубный ходок, и дальше, по стволу, на поверхность — триста десять метров вертикали. Под решётчатым полом, в водосборнике, стояла чёрная вода. Она стояла ровно, как в ванне, потому что насосы забирали её ровно столько, сколько прибывало.

Фельдфебель Отто Никель сидел на ящике у крайнего насоса и слушал стену.

Слушал он стетоскопом. Стетоскоп был русский, из полевого госпиталя под Уманью, лета сорок первого. Резиновые трубки с годами потрескались, их обмотали изолентой. Головку он прижимал к крепи, в щель между стойкой и породой. Глаза у него были закрыты.

Моторы мешали. Мешали всегда, с того дня, как он сюда спустился. Он научился вычитать их, как вычитают из счёта тару.

Отто Никелю было пятьдесят четыре года. Родился он в Шнееберге, в Рудных горах, где кобальт и серебро копали с тех пор, как там стоят горы. Фамилию ему дали горняки Шнееберга лет за двести до его рождения: Никелем в Рудных горах звали