Читать книгу - "Круговорот и тени - Джин Родман Вулф"

я здесь, в Тупике, и Выжлец тоже. А в городе нам уже после какое-то время пожить довелось… лет пять всего, как вернулись. Тогда здесь работы не найти было вовсе.

– С работой здесь и сейчас не ахти, – заметил Выжлец.

– Потому мы и отправились в город, и работали там, пока мой отец не преставился, а матушка, схоронив его, не написала, что мы его лавкой заняться можем.

С этим Пижма принялась разливать по мискам похлёбку.

– Её матушка рядом, в соседнем доме живёт, – пояснил Выжлец, – оттого Пижма и встревожилась так, когда ты пригрозил и к ней в дверь сапогом постучаться.

– С тех пор так торговлей и живём. Выжлец ездит в город, подыскивает нужный людям товар по сходной цене – у него это замечательно получается. А мы с матушкой обычно присматриваем за лавкой, торгуем. Есть у нас и молотки, и гвозди – их кучами продаём. И сапожные гвоздики, и винты, и вообще всякий скобяной товар, и глиняная посуда.

– И пилы, и свёрла, и рубанки, и ещё всякое, о чём жена помянуть позабыла, – добавил Выжлец. – Я, прежде чем лавка нам отошла, столярничал. Домик этот – наш собственный, а соседний дом с лавкой её матушке принадлежат. Мы ей каждую неделю долю с выручки отдаём, а она Пижме с торговлей порой помогает. Вот кто мы такие есть, Бивень, как на ладони… ну, разве что тебе ещё о братьях с сёстрами охота послушать.

Он покачал головой.

– Благодарю вас. Согласно приличиям, нам, гостям в вашем доме, следовало начать первыми, – ответил он, возвращая Свину кружку, наполненную колодезной водой. – Держи, Свин. Уверен, вода хороша. Если не ошибаюсь, когда мы встретились, ты говорил, что идёшь на запад?

– В точности так.

Начерпав воды в свою кружку, он протянул ковшик Ореву, чтобы тот тоже сумел напиться.

– Не против ли ты рассказать о себе ещё кое-что? Если против, этого, разумеется, хватит, но…

– Ха! Ясное дело, не против. Не люблю, знаешь, сопли распускать… О чём рассказать-то?

– Что с тобою стряслось? – собравшись с духом, полюбопытствовала Пижма. – Как ты…

Свин громко, басовито захохотал.

– То есть с чего ты раньше таких здоровил не видала? Вот, таким уродился. Не зря ж мамка выродком звала.

– А как ты… – Тут Пижма осеклась на полуслове. – Нам… нам очень хотелось бы завести ребёнка, но я, понимаешь, волнуюсь: вдруг что-то не так пойдёт? Нет, не… я не о том, что он большим, сильным вырастет, – наоборот… я…

– Не в обиду, – вмешался Выжлец. – Скажи, мальчишкой ты зрячим был?

– Ха! Ясное дело. В штурмовиках служил, да вот в плен угодил и пришёлся им не по вкусу. Вижу: кинжал к гляделкам тянется, и всё. С тех пор ничо не вижу. После водили меня туда-сюда, напоказ, только Свин никого уж не видел. Слышал – эт да. И швырялись там в меня всяким… а дело было там, в светлых краях. В горах. Тут-то не то, тут равнины.

Умолкнув, Свин шумно, с хлюпаньем, отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– А ты, браток, пошто не ешь ничего? Чо с тобой, а?

– Я-то? – Спохватившись, он тоже взялся за ложку. – Наверное, потому, что ты бы услышал, как я ем… хотя я и с похлёбкой, и с супом стараюсь управляться как можно тише. Итак, Свин, ты пришёл сюда в поисках глаз?

– Точно так. Ты, браток, про малый народец знаешь?

– Про малый народец… о ком ты? О детях или, может, о нас? Мы ведь тебе тоже наверняка кажемся совсем маленькими.

– Не-е, куда меньше вас. Тут люди о таком знать не знают, а вот в светлых краях – там дело другое. Там они шастают туда-сюда, появляются, исчезают. Вот такусенькие, – пояснил Свин, подняв ладонь разве что самую малость выше столешницы. – Это мужички их, а девки ещё того меньше. Пока мне гляделки не вынули, они вовсе не появлялись… почти. Ну, близко их мало кто видел. Потом уже зачастили: знали, что меня-то неча бояться, коли сам не сунешься под руку.

На время умолкнув, Свин запустил толстенные пальцы в бороду.

– А может, до того они вовсе носу не казали… кто их разберёт? Один такой, Фланнаном звали, чаще всех приходил. Ты, браток, точно похлёбку не будешь?

– Пожалуй, я не особенно голоден, – начал он, – и…

– Птичка – кор-рм!

– И, кроме того, слушаю тебя со всем вниманием, – продолжил он, коснувшись губами ложки с похлёбкой. – Значит, было всё это в горах… в светлых краях, как ты выражаешься, так?

– Хо! В точности так. Наша братия за мной приглядывать, после того как те меня своим отдали, не пожелала. Сижу один, сам по себе, под солнышком греюсь. На камне сижу, знаю, что солнышко: циферблат-то греет, и тут – Фланнан, как снег на голову. Иди, грит, на запад, там те новые гляделки дадут. К тому концу солнца иди: так, мол, из самого Майнфрейма сказано… ты чего, браток? Чо тя так зацепило?

Обронённая им ложка плюхнулась в миску с похлёбкой.

– Да что с тобой? – заволновалась и Пижма.

– Теперь понятно! Теперь… ну и дурень же я! Сразу ведь сообразить был должен, как только ты, Свин, помянул о малом народце. Они ведь по небу летать умеют, так?

– Летать-то, браток? Ещё как умеют!

– Здесь мы зовём их летунами, – пояснил он, – и с одним из них я даже свёл знакомство. А твои горы – это не Горы ли, Взирающие На Горы?

– Точно так, браток, они и есть, только на ихнем-то языке уж больно длинно выходит, вот Свин обычно и говорит попросту, «горы».

– Горы, Взирающие На Горы, – пояснил он Выжлецу с Пижмой, – окружают Майнфрейм у Восточного полюса. Я побывал там однажды, и нам как раз над ними лететь пришлось.

– Так ты тоже умеешь летать? – ахнула Пижма, вытаращив глаза. – Как летуны?

– Нет, я летел… наверное, лучше всего сказать «пассажиром», на воздушном корабле тривигантской рани. И Чистик с Синелью, и мы с Крапивой, и майтера с патерой Реморой, и ещё уйма народу… и всем нам, прибыв в Майнфрейм, довелось побеседовать с умершими. Да, понимаю, поверить в подобное трудно, и если вы не поверите мне, нисколько на вас не обижусь…

– Птичка – идти! – объявил Орев.

– Да неужели?

Выловив из миски ломтик сельдерея, он протянул ложку Ореву.

– Это же… – Слегка опомнившись, Пижма отбросила со лба длинную прядь волос. – Да, Бивень, ну и удивительные же вы люди! И ты, и товарищ твой.

– Всякий человек по-своему необычен, – без тени улыбки возразил он. – Конечно,