Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 8 - Данияр Саматович Сугралинов"

Смирновым. Расчудесная Любовь Павловна и муж ее Ерофей Васильевич мирно и сладко похрапывали, упившись до изумления. Ноутбук и прочие наши вещи: мою дубленку, портфель, банки с тушенкой и консервами — они еще сплавить не успели, так что мы все сразу нашли.

Несколько бутылок портвейна, которые тетя Нина в качестве универсальной валюты привезла из Казани и хранила в буфете, они тоже выпили, а им много и не надо было. Нам просто сказочно повезло, что их моментально разморило, и они не успели распродать украденное.

— Что будем делать? — спросил участковый.

— Ну, вещи, если можно, я бы забрал, — сказал я. — Потому что улетаю в Москву в аспирантуру, а в ноутбуке вся информация по диссертации.

— Это вещественное доказательство… — начал было участковый, но Наиль скороговоркой быстро ему пробубнил что-то на ухо, и тот скис.

— Вещи мы свои забираем, а с этими делайте что хотите, — сказал я, развернувшись, подхватил ноутбук и дубленку и пошел в дом.

Через некоторое время вернулась тетя Нина, вся на взводе. А потом пришел Наиль.

— Все будет хорошо, — успокаивающе сказал он. — Местная алкашня совсем оборзела. Вы, Сергей Николаевич, завтра спокойно езжайте, как и собирались. А я, скорее всего, тут еще задержусь, порешаю все вопросы. Еве Александровне я сообщу, она все поймет. Возможно, в Казань я завтра только к вечеру вернусь.

На том и порешили.

Наиль ушел спать, а тетя Нина, которая после всех этих событий никак не могла успокоиться, разогрела на плите пирожки, прихваченные с именин, и выставила передо мной тарелку.

— Ешь давай. — Она села напротив, подперев щеку кулаком. — Бледный весь, натерпелся за вечер.

— Нина Илларионовна, мы же только что из-за стола, — напомнил я.

— Ну и что? Я от нервов всегда ем, — отрезала она. — А нервов на сегодня хватило.

Пирожки у Фроловой, надо признать, были отменные: румяные, тяжеленькие, с хрустящей корочкой и щедрой начинкой на любой вкус. Мне попался с картошкой и мясом. Откусив, я поймал себя на том, что тут же потянулся за вторым, потому что горячее тесто в час ночи после нервотрепки действует как наркоз. Или как источник дофамина.

Впрочем, в такое время и такой едой можно убить человека. Медленно, зато наверняка.

— Нина Илларионовна, а вы себе сколько положили?

— Шесть штук. Маленькие же.

Ну да, маленькие. Каждый с добрый кулак, набитый тестом и картошкой с мясом, так что шесть штук тянули примерно на полторы тысячи килокалорий. Больше половины дневной нормы для женщины ее возраста и комплекции, причем на ночь глядя. Поджелудочная тети Нины, наверное, уже схватилась за голову.

Посмотрев на нее поверх кружки, я отметил то, что и так видел давно: полноватая, но не критично, хотя отеки на щиколотках утром были заметны, когда она возилась с ведрами, да и легкая одышка на лестнице, разумеется, списывалась на возраст.

— Сергей Николаевич, чего ты на меня так смотришь? — насторожилась тетя Нина. — Как рентген прямо.

— Думаю о том, что нельзя вам пирожки на ночь, Нина Илларионовна.

Она фыркнула и демонстративно откусила полпирожка.

— Я всю жизнь на ночь ем, и ничего. Мама моя ела, бабушка ела. Бабушка до восьмидесяти трех дожила!

— А дедушка?

Тетя Нина замолчала, проглотила кусок.

— Дедушка в шестьдесят один от сердца помер. Но он курил и пил!

— Может, и так. А может, не только в этом дело. — Я отодвинул тарелку ближе к стене, подальше от собственных рук. — Давайте я вам объясню одну штуку. Простую, но важную.

— Опять про здоровье? — Она закатила глаза, но не ушла, а, подвинувшись ближе, обхватила кружку обеими ладонями. — Ну давай, рассказывай, — тетя Нина демонстративно зевнула, — как космические корабли бороздят просторы Большого театра.

— Представьте, что ваш организм — это печка. Дровяная, вот как эта. — Я кивнул на печь в углу кухни.

— Ну, представила.

— Вы в нее дрова подкидываете, это еда. Горит, дает тепло, то есть энергию. Пока дров нормальное количество и тяга хорошая, все в порядке: угли прогорают, дым уходит в трубу. Но, если начать подкидывать больше, чем можно сжечь, что будет?

— Задымит, — уверенно сказала тетя Нина.

— Именно. Дрова не прогорают, копоть забивает дымоход, от избытка жара трескаются стенки. Примерно то же самое происходит с обменом веществ, когда калорий слишком много, а двигаемся мы мало.

— Ну и что там трескается-то?

— Есть в организме такое вещество, инсулин. Задача у него простая: когда мы поели и в кровь попал сахар, инсулин открывает клеткам дверцу. Заходите, мол, забирайте топливо. Клетки забирают и работают.

Тетя Нина кивнула, дожевывая второй пирожок, и я продолжил:

— Но, если сахар приходит постоянно и помногу, клетки устают. Они уже набиты топливом под завязку, а инсулин опять стучится: открывай, бери еще! И клетки начинают эту дверь придерживать, потому что складывать уже некуда.

— Прям как мой Гришка-покойник, когда в третий раз за вечер чайку попить предлагал, — усмехнулась тетя Нина. — Не хочу, а он все чайник ставит.

— Вот-вот. И поджелудочная железа, видя, что клетки не реагируют, начинает выделять инсулина еще больше. Кричит громче, стучит сильнее. Какое-то время это спасает, а потом железа́выдыхается и уровень сахара в крови ползет вверх. Это еще не диабет, но уже предупреждение, как желтый сигнал на перекрестке.

— И что, Джимми, у меня уже желтый? — усмехнулась она, но как-то грустно.

— Не знаю, Нина Илларионовна, для этого нужен анализ крови натощак. Можно проверить, когда в Казань поедем. Но, скажу так, после пятидесяти у каждого второго чувствительность к инсулину снижена, особенно если мало двигаться и налегать на мучное перед сном.

Тетя Нина, нахмурившись, посмотрела на три оставшихся пирожка, потом на меня и снова вниз.

— И куда лишний сахар-то девается, если клетки не берут?

— В жир. Причем не только под кожу, где его видно, а внутрь: в печень, вокруг сердца, в поджелудочную. Этот жир, между прочим, не лежит мертвым грузом. Он работает против вас, выделяя вещества, которые поддерживают воспаление. Тихое, незаметное. Вы о нем и не подозреваете, а сосуды с суставами давно ведут с ним войну. Годами ничего не болит, а потом, казалось бы, на ровном месте гипертония. Или палец, который вроде давно зажил, опять начинает