Читать книгу - ""Фантастика 2026-213". Компиляция. Книги 1-28 - Леонид Демиров"

разворотил ему голову, забрызгав стены, пол, потолок и немножко меня.

Второго придавило первым, и он получил своё уже от подвала — как раз в те полминуты, когда все палили без разбора. Третий ушёл. Он был в лазу дальше всех, успел сдать назад и утёк в темноту, и догонять его никто не пошёл, потому что лезть ночью в чужой подвал за уходящим немцем — это не храбрость, а способ сократить численность личного состава.

У нас был один убитый.

Часовой. Тот самый, что честно смотрел наружу. Ему прилетело в спину — не от немцев, что характерно, а от нас, во время того самого шквала, потому что он зачем-то решил подбежать поближе к пролому и оказался между пятнадцатью стволами и целью.

Фамилию его я узнал только сейчас, когда Зотов записывал. Соловьёв. Мне, к слову, прилетело тоже — не пулей, к счастью, а выбитым ею куском кирпича. Царапина. Пока я, глухой и слепой, катился вправо, я был для подвала просто шевелящейся тенью в той стороне, куда все стреляли, и меня не пристрелили исключительно потому, что стреляли плохо.

Об этом я решил не рассказывать никому и никогда. Ни к чему.

Обирали немцев уже при свете, обстоятельно и с удовольствием. Это не мародёрство, это снабжение. В городе, где сапёры на том берегу, а старшина при слове «гранаты» смотрит на тебя как на попрошайку, единственный поставщик — вот он, лежит в лазу и больше ни в чём не нуждается.

Улов вышел царский: шесть гранат-колотушек. Шесть! Подвал встретил их так, как в мирной жизни встречают наследство от дальнего родственника.

— Мужики, — благоговейно сказал Митька, держа колотушку двумя руками. — Мы теперь богатые.

— Положи, — попросил Полещук.

— Я аккуратно.

— Митька. Положи.

Кроме гранат: два автомата, из которых один разбит нашей же стрельбой в хлам, а второй целый. Три ножа, фляги, бинокль — маленький, тяжёлый, с отличной оптикой, за такой в мирное время я бы отдал месячную зарплату не задумываясь. Часы, галеты в вощёной бумаге и плоская жестянка с чем-то мясным, вокруг которой немедленно образовался консилиум, по решению которого Мамедов гордо унес жестянку «суп сдобрить».

Автомат Зотов забрал в отделение, и я проводил его тоскливым взглядом — выпросить себе не хватило авторитета. Зато бинокль…

— Зачем тебе? — спросил ефрейтор.

— Смотреть.

— Все смотрят.

— Я смотрю дольше.

Зотов махнул рукой: бери. Мужика больше занимало, где взять ещё патронов к трофейному автомату. Брались они там же, где сам автомат.

Ерофей Гуськов явился к телам через двадцать минут после всех и целенаправленно, как приходят в магазин за конкретной вещью.

— Сапоги, — объяснил он.

— Так их уже, наверное…

— Не уже, — Гуськов уже сидел на корточках и разувал покойника с ловкостью, которая говорила об изрядном опыте. — Ботинки у них с подковками. Мне подковки нужны.

Он снял, осмотрел, поцокал языком.

— Кожа плохая, — вынес он вердикт. — Врут они про свою Германию. У нас в Задонске сапожник Кузьмич и то лучше тачал.

И ушёл, довольный, унося чужую обувь и оставив нам всё остальное.

Нашлось и ещё кое-что, у обезглавленного в кармане: сложенная вчетверо бумажка. Схема. Кусок квартала, набросанный от руки, аккуратно, без единой лишней линии: три хода, стрелочки, крестики. Наш подвал был обозначен квадратиком, и от квадратика шла стрелка к тому самому лазу.

Кто-то не просто послал троих поживиться. Кто-то посмотрел на квартал, подумал и выбрал вход. Схему я сел перерисовывать тут же, на ящике, огрызком карандаша на обороте какого-то бланка.

Выходило плохо. Я умею читать чертежи и умею работать по схеме, но рисовать не умею совершенно: у меня всё получается кривое и не в масштабе, и стены разъезжаются, и то, что на немецкой бумажке было ясным с первого взгляда, у меня превращалось в кашу из палочек.

Минут через десять над плечом кто-то засопел.

— Грачёв, не дыши в ухо.

— Виноват.

Он отошёл на полшага. Потом вернулся.

— Вить, тут не так.

— Что не так?

— Всё, — сказал Грачёв, изо всех сил стараясь быть вежливым. — У вас угол дома вот тут, а он вот тут. И проход не там. Дайте, я?

Я отдал ему карандаш, и примерно через три минуты у меня отвисла челюсть. Секунд десять он изучал немецкую бумажку, потом уставился в стену, будто она прозрачная, и начал рисовать заново. Быстро, одной линией, не отрывая руки. Прямые выходили прямыми без линейки. Дом был в масштабе. Проходы легли туда, где находились на самом деле.

Потом он поставил три крестика и мелко подписал: «пролом», «завал», «лаз (наш)». Потом подумал и пририсовал сбоку разрез — вид сбоку, в котором было видно, что подвал у соседнего дома ниже нашего на полтора метра, и что ход между ними идёт под уклон.

Этого не было на немецкой схеме.

— Откуда ты знаешь про уклон?

— Так вода, — Грачёв показал карандашом. — Мы вчера ползли, и вода к нам текла. Значит, у них выше. Значит, разница есть, и приличная, вон как течёт.

Я взял бумагу. Полноценный чертёж: аккуратный, читаемый, с разрезом. Такие я тридцать лет видел в папках и по ним планировал работу.

— Где учился?

— В архитектурном, — ответил Грачёв. — Три курса.

Я даже зажмурился. Худшего для архитектора места на земле не придумаешь. Или нет? Открыв глаза, спросил:

— Как тебе вообще тут, Юр?

Он поправил очки и пожал плечами:

— Это беспрецедентный источник материала для моей будущей диссертации.

Тут до меня дошло: Грачёв читал здание так же, как я комнату. Я — людей внутри, он — сам дом: где несущая, где перегородка, что держит перекрытие и куда пойдёт трещина.

В городе, где вся война идёт внутри домов, это, если вдуматься, специальность номер один после моей.

— С этого дня чертишь ты, Юр.

— Что чертить?

— Всё. Каждый дом, в который лезем. Желательно — до того, как лезем.

Оригинал я отдал Зотову, пусть отправит штабным. Копию — грачёвскую — убрал в карман.

Разбирались уже под утро.

Зотов стоял посреди подвала, злой, серый, и смотрел на нас так, как смотрят на людей, которые сделали работу и при этом умудрились сделать её через задницу:

— Кто открыл огонь?

Молчание.

— Я спрашиваю: кто открыл огонь? Команды не было. Соловьёва вы положили. Сами.