Читать книгу - "Деньги не пахнут 12 - Константин Владимирович Ежов"

годовую доходность — восемь процентов.

— Восемь процентов ежегодно? — в голосе прозвучало явное удивление.

— Да. Вы можете воспринимать это как высокодоходную облигацию, замаскированную под венчурный фонд.

Восемь процентов в год — вне зависимости от успеха портфеля. Условие, от которого в буквальном смысле перехватывает дыхание.

Но я видел, как на их лицах снова появилась настороженность.

— У такой определённости должна быть цена.

Я кивнул.

— Безусловно. В обмен на принятие всего риска Pareto сохраняет за собой всю избыточную доходность. После возврата капитала и ежегодных восьми процентов вся дополнительная прибыль остаётся нам.

Лицо представителя стало жёстче.

— Иными словами, если фонд добьётся выдающегося успеха, всю сверхприбыль получите вы?

Я спокойно выдержал его взгляд.

— А если фонд провалится, все убытки понесём мы.

Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была иной — острой, электризованной. В воздухе словно пахло грозой. Здесь уже не было растерянности. Был расчёт. И понимание того, что перед ними — предложение, которое нельзя оценивать привычными мерками.

Через несколько секунд, показавшихся длиннее зимнего канадского вечера, представители канадского фонда вновь заговорили. Голос звучал уже иначе — без прежней вежливой мягкости.

— Вы хотите инвестировать за счёт чужого капитала, но всю сверхприбыль оставить себе? С этим трудно согласиться.

В его тоне сквозило раздражение, почти металлический привкус недоверия. И я понимал причину.

Схема выглядела предельно просто. Я собираю их деньги, покупаю условную «землю». Каждый год выплачиваю им восемь процентов. Через десять лет возвращаю основной капитал. Всё, что остаётся сверху, — моё.

На первый взгляд — сделка разумная. Капитал защищён, доходность выше банковских вкладов в несколько раз.

Но…

А если эта «земля»… Если её стоимость вырастет в десять раз, а инвесторы получат лишь свои восемь процентов в год? При том, что именно их деньги позволили купить этот актив?

Представитель подался вперёд. Кожа на его скулах натянулась, голос стал жёстче.

— Структура вашего фонда предполагает экспоненциальный рост в случае успеха. Именно этот потенциал нас и привёл сюда. А теперь вы предлагаете нам довольствоваться облигационной доходностью? Почему мы должны принимать столь неравные условия?

Его глаза уже не улыбались. В них появилось холодное, колкое выражение человека, который опасается быть обманутым.

Я ответил ровно, не повышая голоса. Словно говорил о чём-то само собой разумеющемся.

— Потому что вы получите нечто более ценное — репутацию.

Тишина опустилась на стол, как тяжёлая стеклянная крышка.

Я продолжил, ощущая, как в помещении пахнет свежим кофе и дорогой полировкой дерева.

— Канада станет первой страной, которая смело инвестировала в самый быстрорастущий и перспективный сектор нового поколения. Один этот факт закрепит за вами образ первопроходца технологической эпохи. Разве не этого вы добиваетесь?

Они молчали. Но я видел — за внешним спокойствием скрывается расчёт.

В инвестиционном мире репутация — это оружие куда мощнее капитала.

Лучшие сделки никогда не выходят на открытый рынок. Самые лакомые проекты сначала идут к тем, чьё имя звучит весомо.

В венчуре главное — найти будущего «единорога» раньше других. Но их имена не публикуются в списках. Они сидят в тесных мастерских, в гаражах с запахом пыли и нагретого пластика, в кофейнях, где на салфетках чертят схемы будущих корпораций.

Как к ним попасть?

Они сами приходят — туда, где имя инвестора звучит как гарантия успеха. Это и есть deal flow.

И посмотрел прямо на них.

— Разве не поэтому Канада открыла офис в Сан-Франциско? Чтобы обеспечить себе поток сделок?

Им был нужен именно этот поток. Имя. Присутствие.

При всём национальном богатстве Канада оставалась в тени. И перед ними открывалась редкая возможность изменить это.

— С того момента, как вы станете моим якорным инвестором, имя Канады мгновенно разойдётся по Кремниевой долине. Не просто как инвестора — а как якоря Сергея Платонова.

Я давно известен в мире финансов. Но именно в Кремниевой долине моё имя звучит особенно громко. Именно здесь началась моя репутация — с разоблачения скандальной Theranos. Совсем недавно меня называли человеком, который одним рывком вытолкнул искусственный интеллект в мейнстрим и вдохнул новую жизнь в долину.

Представьте: Канада делает крупную ставку в революционный фонд под управлением Сергея Платонова. Этого уже достаточно, чтобы десятки стартапов начали рассматривать Канаду как источник капитала.

Я слегка развёл руками.

— Один только брендинговый эффект стоит десятков миллиардов. И вы получаете его бесплатно. Более того — получаете восемь процентов в год, пока зарабатываете эту репутацию.

Снова тишина.

— Итак, что скажете?

Канадская сторона назвала предложение «неожиданно смелым» и попросила сутки на размышление. Осторожность у них в крови.

На следующий день они вернулись с ответом.

— Мы готовы инвестировать до двенадцати миллиардов долларов.

Цифра была разумной. Честно говоря, я рассчитывал на двадцать. Но двенадцать — это уже серьёзно.

Однако последовало условие.

— При этом мы готовы участвовать только при наличии других якорных инвесторов.

— То есть инвестиция будет условной?

— Именно. Масштаб фонда — сто миллиардов. Мы понимаем амбицию, но риски тоже очевидны. Поскольку речь идёт о репутации, вы нас поймёте.

Они не хотели быть первыми, кто прыгнет в воду. Если я не соберу сто миллиардов и фонд развалится до запуска, именно они окажутся теми, кого назовут безрассудными.

Этот риск они принимать не собирались.

Я кивнул.

— Понимаю. В таком случае мне нужно твёрдое обязательство. Как только подпишется ещё один якорный инвестор, вы немедленно заходите на всю сумму — двенадцать миллиардов.

Представитель выдержал паузу, затем ответил:

— Разумеется.

В его голосе снова появилась уверенность. Теперь это уже было не недоверие, а ожидание. Воздух в комнате стал плотным, как перед взлётом. Игра только начиналась.

Следующей точкой на карте оказался Сингапур. Влажный воздух обволакивал кожу, пахло солёным морем, горячим асфальтом и пряностями из уличных лавок. Кондиционеры в стеклянных башнях гудели, словно огромные ульи, а в переговорной, где всё блестело хромом и полированным деревом, повторилась почти та же сцена, что и прежде.

— Мы готовы вложить 15 миллиардов долларов — при условии, что сначала будет найден ещё один якорный инвестор, — произнёс один из них, аккуратно сложив ладони на столе.

Те же цифры, что и в Канаде. И то же осторожное «если кто-то другой рискнёт первым». Они были готовы идти следом, но не возглавлять.

— Значит, 27 миллиардов уже стоят в очереди… — пробормотал я, глядя в окно на медленно ползущие по гавани суда.

Стоит кому-то сделать первый шаг — и пойдёт