Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

прищурился, выстраивая кадр в голове. — Слушай, а если поставить камеру прямо на буфер? Чтобы рельсы летели в объектив?

— Можно, — кивнул Владимир. — Но мне нужен другой кадр. Финальный. Когда героиня остается на перроне, а он уходит. Медленно. Колеса начинают проворачиваться… Раз-два… Раз-два… И все заволакивает дымом. Герр Шульц, вы сможете дать много дыма? Очень много?

Машинист хитро прищурился, вытирая руки о штаны.

— Если подкинуть в топку мокрого угля и открыть сифон… Дыма будет столько, что вы не увидите собственных ботинок. Будет как в аду, только красиво.

Рогов, довольный произведенным эффектом, похлопал по броне тендера.

— Я договорился. Нам дадут ветку до главного перрона Анхальтера. Пути там проверили, саперы дали добро. Завтра перегоним. Только вот… — он понизил голос и указал на будку машиниста. — Там, внутри, на приборах свастики выбиты. И орел на тендере, хоть и сбит, но тень осталась. Закрашивать будем?

Леманский посмотрел на пятно, где раньше был символ Рейха. Память Альберта подсказала ему сотни фильмов, где историю лакировали, стирая неудобные детали. Но он снимал не агитку.

— Нет, — твердо сказал он. — Закрашивать не будем. Пусть будет видно. Мельком. В тени. Это ведь правда, Гриша. Этот поезд вез солдат на фронт. А теперь он везет надежду. Пусть зритель чувствует эту тяжесть.

— Как скажешь, Владимир Игоревич, — пожал плечами Рогов, переходя на официальный тон, что означало крайнюю степень серьезности. — Тебе виднее.

В этот момент к воротам депо подъехала черная «Эмка», блестящая, как жук. Из нее вышел подтянутый офицер с погонами полковника. Его форма была безукоризненной, сапоги сияли даже на фоне угольной пыли. Это был полковник Зарецкий из управления культуры СВАГ. Владимир знал его — человек-инструкция, для которого искусство было лишь продолжением политзанятий.

— Товарищ Леманский! — голос Зарецкого был сухим и звонким, перекрывающим шипение пара. — Развели тут, понимаешь, дымовую завесу. Еле нашел вас.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — режиссёр шагнул навстречу, стараясь сохранять спокойствие. — Готовим объект к съемке.

Зарецкий брезгливо оглядел паровоз, потом Хильду, которая тут же напряглась, словно ожидая удара, потом перемазанного Степана и ребенка с тряпкой.

— Я ознакомился с вашими материалами, Владимир Игоревич. С теми, что вы сняли в церкви. И у меня возникли вопросы.

— Какие же?

— Почему так мрачно? — Зарецкий снял перчатку и провел пальцем по борту паровоза, проверяя чистоту. — Почему столько теней? Рояль черный, снег грязный, люди плачут. Мы победители, товарищ режиссёр! Мы принесли на эту землю свет социализма. А у вас что? Достоевщина какая-то. Ремарковщина. Где радость освобождения? Где улыбки?

Леманский глубоко вздохнул. Началось. «Мастер из будущего» знал, что этот разговор неизбежен. Цензура всегда требует плаката, когда художник рисует портрет.

— Радость, товарищ полковник, бывает разная, — спокойно ответил он. — Бывает радость парадная, с оркестром. А бывает тихая. Когда человек, который вчера умирал, сегодня просто делает вдох. Мы снимаем именно про этот вдох. Если мы покажем здесь сплошные улыбки, нам никто не поверит. Ни немцы, ни наши солдаты.

— Наши солдаты поверят тому, что им покажет партия, — жестко отрезал Зарецкий. — И немцы тоже. Им нужно дать ориентир. А вы даете им… туман. Вот этот паровоз. Зачем столько пара? Зачем скрывать перспективу? Это символизм? Декадентство?

— Это нуарный гуманизм, товарищ полковник, — Владимир использовал термин, который придумал сам, зная, что Зарецкий его не поймет, но постесняется переспросить, чтобы не показаться невеждой. — Это художественный прием, позволяющий показать переход из состояния хаоса в состояние порядка. Туман рассеется, и останется чистый путь.

Зарецкий нахмурился. Термин сбил его с толку.

— Нуарный… Гм. Смотрите, Владимир Игоревич. Я пока не вмешиваюсь. Мандат у вас с самого верха. Но учтите: приемку фильма буду делать я. И если я увижу там упадничество вместо жизнеутверждения… пеняйте на себя.

Он развернулся и пошел к машине, чеканя шаг.

— Упадничество, — сплюнул Степан ему вслед. — Сам ты упадничество. Ни хрена они не понимают в оптике.

— Они понимают в идеологии, Степа. И это опаснее. Ладно, работаем. Не отвлекаемся.

Перегон паровоза на Анхальтер занял полдня. Это было величественное зрелище. Черный гигант медленно полз по ржавым рельсам, пробираясь сквозь руины города, как кит, плывущий в узком проливе. Люди останавливались на улицах, смотрели. Кто-то крестился, кто-то просто замирал. Поезда здесь не ходили с апреля сорок пятого.

Когда состав встал у перрона, началась подготовка к съемке. Степан с помощью немецких рабочих соорудил сложную конструкцию — операторскую тележку поставили на дрезину, которую должны были толкать вручную параллельно движению поезда.

Хильда стояла в стороне. На ней было то же пальто, но теперь, в свете прожекторов (солнце уже клонилось к закату, и Краус выставил «юпитеры»), она казалась еще более хрупкой, почти прозрачной.

— Хильда, — подошел к ней Володя. — Задача простая. Поезд начинает движение. Ты стоишь. Потом делаешь несколько шагов за ним. Не бежишь, а просто идешь, как бы провожая. Потом останавливаешься. И смотришь вслед. В этот момент мы дадим крупный план.

Она кивнула. Лицо ее было бледным, губы сжаты в нитку.

— Я поняла. Я смогу.

— Все по местам! — скомандовал Леманский в мегафон. — Машина готова?

— Jawohl! — донеслось из будки, где Шульц уже развел пары.

— Дым!

Из-под колес повалили густые белые клубы. Весь вокзал мгновенно утонул в молоке.

— Камера! Мотор! Начали!

Шульц дернул рычаг гудка.

Резкий, пронзительный, вибрирующий вой разрезал воздух. Ту-у-у-у! Этот звук ударился о своды разрушенного вокзала, заметался эхом, вызывая физическую дрожь, проникая в самые кости.

И Хильда сломалась.

Вместо того чтобы сделать шаг, она зажала уши руками и присела, сжавшись в комок. Она закричала — не сценарно, а по-настоящему, страшно, животным криком.

— Нет! Нет! Не надо!

— Стоп! — заорал Владимир, бросаясь к ней.

Он подбежал, схватил ее за плечи. Она тряслась, глаза были безумными, не видящими ничего вокруг.

— Хильда! Хильда, посмотри на меня!

— Они увозят их! — кричала она, пытаясь вырваться. — Всех увозят! Ганс! Где Ганс⁈

Режиссёр понял. Звук гудка. Триггер.