Читать книгу - "Круговорот и тени - Джин Родман Вулф"

сетью, подходят к мужу и спрашивают: «Вы вправду думаете, что у вас в саду завёлся единорог?» А муж отвечает: «Смеётесь? Единороги – сказочные существа. В действительности их не бывает. Что вы за глупости тут говорите?» А жена кричит: «Врёт! Врёт! Врёт, а сам вправду думает, будто у нас единороги по саду разгуливают!» Тут санитары её сетью ловят и увозят в дурдом.

П. Р.: То есть вы полагаете, что мы сознательно ограждаемся от экстраординарного, чтоб нас считали заслуживающими доверия?

Дж. В.: Совершенно верно.

П. Р.: Из страха выставить себя на посмешище?

Дж. В.: Именно. Я так поступаю всю жизнь и достиг в этом немалых высот. Где угодно за обычного человека сойду. В начальной школе ещё ничего толком не умел, и жил, можно сказать, в сущем аду – травили меня сверстники, будто я в муравейник к огненным муравьям угодил. Однако со временем учишься принимать защитную окраску, разговаривать только о бейсболе или ещё чём-то вроде.

П. Р.: Выходит, мы обманываем самих себя.

Дж. В.: И окружающих обманываем с удовольствием… если не все поголовно, то подавляющее большинство этим грешат каждый день.

П. Р.: И происходит это, по-вашему, одновременно? Обманывая окружающих, мы сами начинаем верить себе и, таким образом, обманываем сами себя?

Дж. В.: На мой взгляд, одна из причин этому – желание не казаться каким-то странным, непохожим на всех. Я же всё равно ничего не могу доказать. Понимаете, Моисей не может вернуться в Египет и предъявить всем горящий, но не сгорающий терновый куст: горящего куста ведь там уже нет. Что ему остаётся? Только сказать: «Я всё это видел сам, и куст пылал огнём, а из огня со мной заговорил ангел Господень». Да, он знает, что всё так и было. По крайней мере, сам твёрдо уверен, что всё это произошло в действительности, но доказательств у него нет.

П. Р.: В чём корни вашей увлечённости субъективностью восприятия, идеей, будто каждый из нас живёт в собственном обособленном мире?

Дж. В.: Мне это просто кажется одним из обстоятельств, о которых мы не задумываемся, хотя стоило, стоило бы. Тем более что таких обстоятельств великое множество. Помимо этого, я увлечён уймой разного, увлекающего многих и многих, но с этим, похоже, мало у кого доходит до такой степени.

П. Р.: Ну а что всего более заботит вас как писателя? Какие темы, какие предметы вам особенно интересны?

Дж. В.: Память… наверное, память. Все эти дела насчёт возвращения в памятные места и тому подобного.

П. Р.: Чем же вас так занимает память?

Дж. В.: Не знаю. Наверное, вся штука в том, что я был единственным ребёнком в семье и единственный из нашей невеликой семьи до сих пор жив. От немногочисленной отцовской родни мы жили далеко. Мы жили в Техасе, они жили в Огайо, а в моём детстве добираться из Техаса в Огайо приходилось куда дольше, чем сейчас. Родители отца развелись, когда он был совсем юн. Отношений с отцом он почти не поддерживал, и, следовательно, его семья практически состояла из матери с сестрой, а жили они в Огайо. Мою мать родные, можно сказать, отвергли, отреклись от любимой дочери деспотического отца, ненавидимого всеми прочими. Отец её был из тех, кто, приходя домой пьяным, избивает жену и детей – всех, кроме своей любимицы, Мэри, а Мэри и стала моей матерью. Когда отец её умер, остальные не пожелали иметь с Мэри, отцовской любимицей, ничего общего. Красива она была поразительно – вполне могла бы позировать для «Лютнисток» Максфилда Пэрриша. Рыжие волосы, голубые глаза, точёный профиль, изящные черты лица и необычайная стройность – из-за язвы желудка. Съест за столом три-четыре кусочка, и мучается болями. Когда я был маленьким, она нередко старалась набирать вес: если вес становился меньше фунтов восьмидесяти, её одолевала слабость, так что приходилось есть побольше, хоть и через силу. Как бы там ни было, моя семья состояла из отца, матери, меня самого и нашего пса. Всех остальных уже нет в живых, и, кроме меня, никто больше не помнит, как нам жилось. У Розмари имелось два брата, Ричард и Роберт. Роберта тоже уже нет в живых, но Ричард живёхонек, и потому с нею дела обстоят иначе. Розмари может встречаться с братом, беседовать, делиться воспоминаниями. Точно знает, что Ричард помнит былое, а Ричард знает, что о былом помнит она. А вот у меня нет никого. Я – единственный, доживший до наших дней. Я – Измаил, в финале «Моби Дика» цитирующий стих из книги Иова: «Я один уцелел, чтобы было кому возвестить тебе».

П. Р.: Таким образом, память для вас – своего рода средство… подтверждения достоверности собственного прошлого?

Дж. В.: Разумеется. В немалой мере.

П. Р.: А также, возможно, интериоризированных фантазий? В конце концов, опровергать-то вас некому.

Дж. В.: Не стану спорить.

П. Р.: Не это ли подхлёстывает и ваш интерес к субъективному?

Дж. В.: Да, вкупе с твёрдой уверенностью, что люди в большинстве своём не осознают субъективности восприятия. Наверное, Господь способен видеть реальность как есть, объективно, но мы – нет. Мы к объективности не способны, и это я знаю точно.

П. Р.: Во многих ваших романах и рассказах за очевидными составляющими истории словно бы присутствует некая контекстуализированная реальность, которую читатель может собрать воедино, пусть даже это не под силу персонажам или повествователю. Читатель словно бы способен постичь мировую систему, служащую основанием данного текста, хотя главные герои, возможно, не в состоянии её постичь. Тут мне первым делом приходит в голову «Книга Нового Солнца»: Севериан там явно не понимает, к чему ведут иерограмматы, однако читатель, внимательно читая и перечитывая текст, вполне может во всём разобраться. Не кажется ли вам, что, позволяя читателю разбираться в происходящем на более высоком уровне, чем персонажам, вы подрываете, предаёте собственную приверженность субъективности восприятия?

Дж. В.: Нет. По-моему, я объясняю читателю, что именно так устроена жизнь, что, как следует обдумывая происходящее, мы смогли бы заглядывать в неё гораздо глубже, чем сейчас. Смогли бы гораздо лучше постичь, как вы выражаетесь, «контекстуализированную реальность» нашего собственного бытия, нашего с вами общества. Увы, мы не приглядываемся к тому, что принимаем как данность, и в результате обыкновенно весьма поверхностно анализируем факты. Мне думается, лучший способ внушить людям желание поглубже заглянуть