Читать книгу - "Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков"

бумагу, как несколько лет назад его отец сидел в чужом лесу, не понимая, почему небо вдруг стало другим?

Я макнул перо в чернильницу и начал.

Перо поскрипывало в тишине, а я пытался уложить в строки то, что не укладывалось. Дизельный двигатель стоит на семи вездеходах и трёх локомотивах. Две стационарные станции мелют зерно и крутят генераторы. Три перегонных куба гонят керосин, который развозится по шести губерниям в железных бочках с нашим клеймом. Семьдесят верст рельсового пути между Невьянском, Тагилом и «Лисьим Хвостом». Сеть, которую никто бы не смог представить даже в самом буйном бреду.

Перо вывело цифру триста двадцать. Столько людей состояло в списках нашей артели. Еще пятьдесят человек — образованные специалисты, инженеры, врачи, чертежники. Шестьдесят детей в школе. Двое врачей в лазарете, где смертность за год оказалась ниже, чем в иных столичных приходах. Я вспомнил, как когда-то Казанцев приехал сюда в старой шинели и с единственным саквояжем. Теперь у него было царство, где он правил стерильностью и порядком.

Экономика. Доход от нефти обогнал золото еще летом. Железная дорога приносила серебра больше, чем я смел надеяться. Галоши и резиновые подошвы стали скучным, но надежным ширпотребом, обеспечивающим базовый оборот. Государственные заказы на марганцевую сталь и радио держали Невьянский завод загруженным до предела.

Я писал, и перо всё больше скрипело от нажима, потому что за каждой цифрой вставало лицо. За пудами намытого золота на Алтае — обветренное лицо Ермолая. За верстами рельсов — седеющая борода Кузьмича. За склянкой керосина — близорукий прищур Северцева. За каждой катушкой медной проволоки — десятки мастеров из Невьянска.

Я отложил перо. Лампочка над головой гудела так тихо, что звук можно было расслышать только в абсолютной тишине конторы. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё уже минут пять, не отрываясь.

* * *

Хрупкая стеклянная колба. Тонкая угольная нить, закрепленная на медных держателях. Пока по ней идет ток из мастерской, она будет светить. Если Мирон ошибется с регулятором или Лебедев просчитается с обмоткой, или Архип плохо выкует подшипник для генератора, оборвется провод на морозе, снаружи — нить погаснет. И весь мой свет над этим столом рассыпется в уральскую темноту.

Но пока в мастерской молотит «Зверь», Мирон поправляет передачу, а Архип бьет молотом, пока Аня считает копейки в гроссбухе — свет будет. Стоит одному звену выпасть, как всё полетит в тартарары. Империя из стали и меди держалась не на императорских указах и даже не на нефти. Она держалась на людях, которые знали свое дело и верили.

Память, без всякого предупреждения, выдернула меня из настоящего. Я увидел себя таким, каким появился на этой земле. Тот человек был испуган, растерянный и считающий минуты до смерти в чужой тайге. Сейчас он казался мне каким-то далеким родственником. Двоюродным братом, которого я знал плохо, но помнил сентиментально.

Вспомнился Прохор. И Захар. Сейчас Прохор работал бригадиром на «Змеином» прииске и получал премию за перевыполнение плана. Захар женился на вдове из соседней деревни и исправно привозил провиант для тепляков. Вот так и выходит: те, кто когда-то волок меня за шкирку к приказчику, теперь выполняли мои распоряжения и, что важнее, делали это на совесть.

Я усмехнулся про себя. Странная штука эта жизнь. Кто казался несокрушимой скалой — рассыпался в песок. А тот, кого волокли в пыли, сидит теперь за столом из лиственницы под светом электрической лампы.

Вспомнился и тот день, когда «Зверь» завёлся в первый раз. Обратный удар, Архипова рука, обожженная веревкой, крик Мирона, а потом — тишина, в которой мы все поняли, что ошиблись с фазой впрыска. Три попытки. Три дня каторги. И то мгновение, когда двигатель наконец-то схватил и повел устойчивые триста оборотов. Я тогда записал в журнал: «Зверь проснулся». Коротко и сухо. Но руки у меня в тот момент дрожали так, что чернила капнули на страницу, оставив пятно.

* * *

Дверь тихонько скрипнула. Я не обернулся сразу — знал этот скрип лучше любого голоса. Аня заходила ко мне вечерами без стука. Это было наше негласное правило: в конторе, как и в спальне, между нами не должно быть запертых дверей.

— Снова сидишь в полумраке, Воронов?

Она вошла с Димкой. Сын держал маму за руку, но сам вышагивал важно и основательно. Как только они переступили порог, он тут же вывернулся, щурясь на лампу, и потянул ладошку вверх, к свету.

— Но-но, Димка — Аня перехватила его запястье почти без усилия. — Горячая. Я же тебе говорила.

Сын обиженно засопел, но руку опустил.

— Ты пишешь? — Аня подошла ближе, заглядывая через плечо. Димка, не теряя времени даром, запустил пальцы мне в волосы и потянул, коротко и решительно.

— Эй, наследник, полегче с отцом, — я перехватил его руку и поцеловал в крошечную ладошку, пахнущую молоком и чем-то тепло-детским, неопределимым. — Пишу, Ань. Не знаю, что это будет. Что-то вроде дневника.

Она прочитала несколько строк и приподняла бровь.

— Для Петербурга сухо. Для Димки — слишком много цифр.

— Значит, для меня самого.

Аня села на край стола — в своей манере, без церемоний, как привыкла сидеть в мастерской рядом со мной над чертежами. Димка тут же перебрался к ней на колени и замер, разглядывая лампочку с почтительного расстояния.

— Ты сегодня странный, — заметила она тихо.

— Год заканчивается. Поневоле станешь.

— И что считаешь?

— Нить считаю, — я кивнул на лампу. — Смотри, Ань. Вот она горит. Пока по ней идет ток, у меня над столом светло. А ток идет только потому, что у нас всё сложилось. Дизель не заклинило, генератор собран правильно, провод не перетерло на столбе. Сто мелочей держат один огонёк.

Аня помолчала, склонив голову.

— Ты боишься, что порвется?

— Я знаю, что когда-нибудь порвется. Не эта, так другая. Вопрос в том, успеем ли мы до этого момента натянуть еще сотню таких же.

Димка на её коленях вдруг громко и серьёзно сказал:

— Папа.

И показал пальцем на лампочку, потом на меня, потом снова на лампочку. Будто объяснял мне связь, которую я сам должен был понимать.

Мы с Аней переглянулись и рассмеялись.

* * *

Ночью спал я плохо. Что-то крутилось в голове — не тревога, а предчувствие нового утра, которого почему-то хотелось дождаться, как когда-то в детстве ждешь первого снега. Встал я, когда