Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

под Курском сгорел. Как работать будем? Там же персонал немецкий. Осветители, гримеры, массовка.

— Степан — профессионал. Когда он увидит хорошую работу, он забудет про национальность. Технари говорят на одном языке — языке фокуса, экспозиции и света. А наша задача — дать им этот свет.

Поезд замедлил ход. За окном проплыла станция — тусклые фонари, фигуры путевых обходчиков в ватниках, пар от паровозов.

— Вязьма, — прочитал Рогов. — Здесь земля железом нашпигована так, что компасы врут.

Они помолчали. Поезд набирал скорость, колеса выстукивали ритм, который убаюкивал и тревожил одновременно. Владимир закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Али. Она сейчас укладывает Юру. Напевает ему ту странную колыбельную без слов, которую сочинила сама. Как ему не хватало их! Эта тоска была физической, она сжимала грудь. Но он знал: чтобы их мир оставался таким же теплым и безопасным, он должен ехать туда, на Запад. Он должен построить культурный щит. Альберт внутри него понимал: мягкая сила кино иногда крепче бетона.

На вторые сутки пейзаж изменился. Брест встретил их пронизывающим ветром и суетой перестановки колесных пар. Вагоны поднимали на огромных домкратах — зрелище циклопическое и жутковатое. Казалось, поезд висит в воздухе, оторванный от земли, в невесомости между Востоком и Западом. Владимир вышел на перрон покурить. Воздух здесь был другим — влажным, с примесью европейской оттепели и дешевого угольного брикета. А недалеко от вокзала лежала в руинах Брестская крепость, защитники которой 6 лет назад выдержали вероломный, неожиданный исокрушающий удар утром 22 июня.Они сражались в окружении, без поддержки иудивили всех своим мужеством, стойкостью, последними надписями на стенах казематов…Да и на этом вокзале тоже сражались…

— Товарищ режиссер? — окликнули его.

Рядом стоял высокий худой человек в потертом, но элегантном пальто и шляпе. Лицо интеллигентное, очки в тонкой оправе запотели.

— Я вас узнал. По фотографии в «Огоньке». Вы Леманский. «Симфония» — это ваша работа.

— Да, это я. А вы?

— Борис Эфраимович Гольцман. Музыковед. Еду в Берлин искать партитуры. — Он грустно улыбнулся. — Говорят, в подвалах консерватории уцелели рукописи, которые считались утерянными. Бах, Телеман.

— В Берлине сейчас проще найти неразорвавшуюся бомбу, чем Баха, — заметил подошедший Степан, вытирая руки ветошью.

— Бомбы — это временно, молодой человек, — мягко возразил Гольцман. — А музыка вечна. Я слышал, вы едете работать на DEFA? Это великое дело. Немцам сейчас нужен не хлеб, точнее, не только хлеб. Им нужно вернуть право на Баха. Право на культуру, которую у них украли нацисты, подменив вагнеровским пафосом и маршами.

Владимир внимательно посмотрел на музыканта.

— Вы не боитесь? Возвращаться туда.

Гольцман снял очки, протирая их платком. Его глаза были близорукими и беззащитными.

— Я потерял всю семью в Минске, Владимир Александрович. Мне уже нечего бояться. Я еду не к убийцам. Я еду спасать ноты. Потому что если мы позволим музыке умереть вместе с людьми, тогда тьма победит окончательно.

«Нуарный гуманизм», — подумал Леманский. Вот он, живой персонаж для его фильма. Человек, ищущий гармонию в аду.

— Борис Эфраимович, приходите к нам в вагон вечером. У нас есть чай, немного коньяка и много вопросов о немецкой музыке. Нам нужен консультант для фильма.

Гольцман просиял, словно ему вручили Нобелевскую премию.

— Почту за честь.

Когда поезд, лязгнув уже европейскими сцепками, двинулся через Польшу, настроение в купе изменилось. Гольцман рассказывал о немецком экспрессионизме, о тенях в фильмах Мурнау и Ланга. Владимир слушал и делал пометки. Он понимал: его «Берлинская симфония» должна быть визуально связана с той, старой немецкой школой, но наполнена новым, советским — нет, общечеловеческим — теплом. Это должен быть диалог Мурнау и Эйзенштейна, разговор теней и света. За окном проплывала Варшава. Точнее, то, что от нее осталось. Скелеты домов, черные провалы окон, горы битого кирпича, припорошенные снегом. Это было похоже на гравюру, нарисованную сумасшедшим архитектором. В купе замолчали все. Даже Степан перестал жевать бутерброд. Тишина стояла тяжелая, звенящая.

— Господи, — прошептал Рогов. — Как они это восстанавливать будут?

— По кирпичику, Гриша, — тихо ответил Владимир. — Как и мы.

Германия началась незаметно, но ощутимо. Изменилась архитектура руин. Если в Польше развалины казались хаотичными, то здесь, ближе к Берлину, разрушения приобрели какой-то гротескный, готический масштаб. Поезд прибыл на Силезский вокзал ранним утром. Берлин встретил их серым, свинцовым небом и сыростью, пробирающей до костей. Здесь не было уютного московского снега. Здесь был дождь пополам с сажей. Владимир вышел на платформу и впервые задохнулся. Воздух Берлина 1947 года имел особый состав: мокрая известка, гарь, дешевый табак и запах отчаяния. Нет, это было что-то другое. Запах напряжения. Город был похож на огромный муравейник, раздавленный сапогом, где выжившие муравьи судорожно пытаются восстановить ходы.

Вокзал был полуразрушен. Сквозь дыры в стеклянном куполе падали капли дождя, образуя лужи на полу. Но поезда ходили. Люди спешили. Немцы — в серых плащах, с рюкзаками, с чемоданами на тележках — шли, опустив глаза. Советские патрули проверяли документы.

— Ну, здравствуй, логово, — буркнул Степан, выгружая кофры с камерами. Он смотрел на немцев исподлобья, сжав кулаки.

— Отставить «логово», — жестко сказал Владимир. — Мы на работе. Степа, береги оптику. Влажность чудовищная.

Их встречали. Невысокий, плотный немец в кепи и кожаной куртке подошел к ним, широко улыбаясь, но глаза его оставались настороженными.

— ГеррЛеманский? Вилькоммен! Я есть Ганс, водитель от студии DEFA. Машина ждет. Битте.

Они погрузились в трофейный «Опель» — старый, дребезжащий, пахнущий бензином. Поездка через город стала первым настоящим шоком. Берлин лежал в руинах. Фасады домов, срезанные бомбами, открывали интерьеры квартир: чудом уцелевшие обои в цветочек, висящая на одной ножке кровать на третьем этаже, зеркало, отражающее небо. Это была выставленная напоказ интимная жизнь города.

— Смотри, Володя, — толкнул его Рогов.

На углу, среди груд кирпича, стояла цепочка женщин. В платках, в грубых перчатках, они передавали друг другу кирпичи, очищая их от раствора. Мерный стук молотков — тук-тук-тук — перекрывал шум мотора. Это был ритм сердца Берлина. Ритм выживания. Владимир запомнил этот звук. Он станет лейтмотивом первой сцены фильма. Не пафосная музыка, а этот стук. Тук-тук. Жив-жив.

— Куда мы едем? — спросил он Ганса