Читать книгу - "Золотой ключ, или Похождения Буратины - Михаил Харитонов"

Вообще, подумал Арлекин, провожая парочку неласковым взглядом, ушастый собак как-то очень уж быстро прижился и втёрся в доверие. В том числе к шефу. Тот, конечно, прозревал пёсика насквозь. Но, похоже, его всё устраивало. Так что Карабас позволял ему проводить с ним вечера и даже спать под своей кроватью. Зато Напси носил Карабасу в зубах тапочки, вылизывал руки после еды и играл ему на банджо. Сей талант вкачала ему в мозг мать-калуша, вместе с ещё несколькими странными – и, чесгря, совершенно бесполезными – умениями. Например, Напси неоднократно похвалялся, что умеет настраивать ульмотрон, совершать намаз и мучмарить фонку. Что это всё такое и зачем оно нужно, пёсик не знал. Бар Раббас, судя по всему, был об этих вещах осведомлён лучше: он как-то заметил, что на войне хороший ульмотронщик сто ит взвода долбоботов. Над намазом Карабас просто посмеялся. А вот по поводу фонки – встревожился, стал расспрашивать пёсика про какое-то «учкарное сопление» и ещё что-то, совсем непонятное. Удовлетворительных ответов не получил – но с этого момента стал относиться к Напси с некоторым дополнительным уважением.

За всеми этими размышлениями ноги сами привели Арлекина в лавку Бон-Бон. Та удивилась, но Арле объяснил своё появление начальскими капризами. Добрая поняша предложила дикую осетрину и поросячье филе. Педрилка закупился тем и другим, взял ещё и водки – и, довольный, отправился в гостиницу, рассчитывая на заслуженную похвалу и последующую свободу.

На сей раз он обнаружил Пьеро в номере шефа. Странным образом он производил впечатление вменяемого. Он что-то негромко втолковывал Карабасу, а тот его внимательно слушал. И, судя по выражению лица, не только слушал, но и просматривал собеседнику голову.

– Даже если так, мы ничего сделать не можем, – заключил Карабас, когда Арлекин вошёл с пакетами. – Давай разбирай, сейчас я повариху позову, – сказал он Арле. – Только мясо сначала вытащи, я его кошеровать буду… Так, а это что? – он встревоженно принюхался.

– Свинина парная, – брякнул Арлекин. – И осетры.

Через пару минут он сидел на полу с куском сырого мяса во рту. Не подчиняющиеся ему челюсти медленно пережёвывали сырятину. Правая рука время от времени поднималась и давала своему владельцу по роже. Левая упорно лезла ему же в задницу.

– Шлимазл, – цедил сквозь зубы Карабас, пытаясь сократить мышцы левой руки жертвы ещё сильнее, – скобейда дефолтная, недоносок ебанический. Я сколько раз тебе говорил – никогда не бери свинину! Никогда! Сколько можно напоминать, что я еврей! Свинина – трефа, ло кошер, символ антисемитизма! Ты зачем её мне принёс, гусь лапчатый? Да ты ещё и перепончатый! – правая рука нанесла последний удар и бессильно повисла.

– Но шеф! – Арлекину было больно, обидно, и особенно обидно было то, что всё это происходило на глазах у Пьеро. – Осетрина же ещё есть?

– Знают все, что осетрина – это рыбная свинина! Гоям нравится она, а для нас запрещена! – выдал Карабас.

Арлекин только рот разинул: доселе он не замечал за своим шефом склонности к стихосложению. Видимо, общение с Пьериком дурно влияло на рассудок.

– Ладно, чего уж теперь-то, – сказал Карабас несколько более миролюбиво. – Руку из жопы вынь. Пойди в лавку и купи нормальной телятины. Козлятины можешь взять. Но не свинину и не конину! И вообще: принесёшь опять какой-нибудь не той херни – ноги в рот засуну.

Арлекин, униженный и раздосадованный, снова поплёлся в город. У Бон-Бон он решил больше не появляться, а сделал крюк и добрался до местного универмага. И уже на кассе обнаружил, что где-то посеял мешочек с деньгами – судя по всему, ещё в гостиничном дворе.

Проклиная всё на свете, он поплёлся обратно и потом минут двадцать ковырялся в грязи, надеясь найти золото. Он уже собрался идти к гостиничному эмпату, но тут его голову посетил Карабас и глумливо проинформировал, что мешочек, оказывается, уже нашёл Пьеро. Арлекин подумал о шефе очень скверно. Карабас это услышал и за невосторженный образ мыслей немедленнно покарал – послав Арле такую судорогу внутренностей и кишечника, что бедолага чуть было не издох в корчах.

После этого бар Раббас сменил гнев на милость. А именно – сообщил измученному педрилке, что в четвёртый раз ходить за продуктами ему всё-таки не придётся: раввин уже озадачил этим Напси. Так что Арле может забирать деньги и отправляться на все четыре стороны. Главное – чтобы его было не видно и не слышно.

Но Арлекину уже ничего не хотелось. Настроение упало ниже плинтуса. Жопная дырка, измученная и надорванная, просила покоя. Аппетит тоже куда-то пропал. Поэтому он отправился к себе в номер, собираясь выспаться.

Около номера он застал какую-то непристойную суету. Фиолетовая поняша в полосатых гольфиках притёрлась к двери крупом и бесстыдно нанизывалась на дверную ручку. Рядом две почтенные на вид старушки-поньки неистово лобызали друг другу срамные уста. Ещё одна поняша, розовая и хрупкая, прижавшись к стене, кончала без посторонней помощи. Тут и у самого Арле зачесалось в промежности.

Уже понимая, в чём дело, он, отогнав похотливую тёлку, приоткрыл дверь номера. И увидел именно то, чего и ждал: всё того же Пьеро с той же самой дежурной. Пьероша пёр, поняша пёрлась. Остальные тащились по генерируемому им эмополю.

Понимая, что этак сюда скоро сбежится весь этаж, Арле плюнул, выругался матерно и гневно – и отправился в гостиничный бар. Отсутствие наличных в этом случае роли не играло: у Карабаса и его команды была хорошая финансовая репутация.

Бар Раббас, за Арлекином присматривавший, осторожно достал своё сознание из чужого. Чувство было – как выдёргивать толстую нитку из узкого игольного ушка. Вслед за этим вспомнилась евангельская притча о верблюде и игольном ушке. Раввин привычно поморщился. Потянулся было к сигаре. Вспомнил, что сигара поняшья, с котовником и мелиссой. По ассоциации вспомнил про Базилио, опять поморщился и всё-таки закурил.

В дверях номера появился Напси.

– Шеф, – встревоженно сказал он, – коломбины наши хандрят. Плачут. Что-то с ними надо делать.

Карабас тяжко вздохнул. Накупленный в Цимесе электорат пока что создавал больше хлопот, чем пользы. Правда, на представлениях калушата исправно транслировали эмополе и к тому же музицировали по ходу действия. Это пришлось по сердцу зрительницам, предпочитавшим оргазмировать не просто так, а культурненько. Карабас, правда, был недоволен эклектичностью сложившегося оркестрика, который с большой натяжкой можно было назвать духовым. Состоял он из пупицы-флейтистки, жабы с контрабасовой тубой (вообще-то калуша создала её кларнетисткой, но кларнеты в Понивилле почему-то не продавались), а также жука-ударника по прозвищу Ринго. Ещё был бэтмен, играющий на губной гармонике, но каким боком присобачить его к основному составу, Карабас в душе не ёб.

Дирижировать раввин поставил Напси, припомнив ему похвальбушки про абсолютный слух. Ко всеобщему удивлению, пёсик справился. Правда, метрическую сетку он обозначал движениями хвоста, но все быстро привыкли.

Однако, помимо выступлений, особой надобности в приобретённых существах не было. Карабас вообще-то намеревался использовать их в пути как рабочую силу и прислугу. Но в «Хентае» обслуживание было и так на высшем уровне. Поэтому бар Раббас, недолго думая, сдал всех в гостиничный эргастул. Обращались там с ними сносно, но скучающий электорат нервничал и не знал, чем себя занять. Особенно плохо было коломбинам, с которыми как-то вообще не задалось. Карабас собирался их поставить на подпевки, но Пьеро был категорически против исполнения чьих-либо песен или стихов, кроме своих собственных – которые, в свою очередь, категорически не нравились Арлекину. Карабас мешать артистам в их нелёгком труде не хотел, так что коломбины с самого начала остались безо всякого внимания. Они всё больше спали, а когда не спали – ныли.