Читать книгу - "Еретики - Максим Ахмадович Кабир"

class="p1">Прасковья опустила веки и просидела так какое-то время. Открыв глаза, она обнаружила, что Тетерников смотрит на нее.

— Прасковья…

— Здесь.

— Если мы погибнем до утра, хочу, чтоб ты знала: для меня честь провести с тобою эти часы.

— Не погибнем мы. Всех победим, и ты еще стих об этом напишешь.

— А я вот… — Тетерников извлек из кармана бумажку. — Я тебе стихи посвятил.

— Мне? — Удивлению Прасковьи не было предела.

— Прочесть?

— Дай я сама. — Она выхватила у красноармейца клочок бумаги, но вернула, не разобрав ни слова. — Ну и почерк. Читай давай.

Тетерников откашлялся.

— «Товарищ председатель» называется. Футуристический сонет. «Пра… родина… Пра-сковья… прощения председателя Прасковьи не проси. Полуденное Поволжье. Пру, прямо пропорционален прошлому пречудесной Прасковьи профиль…»

— Хорош, — прервала Прасковья.

— Не нравится? — Тетерников поджал обиженно губы.

— Что тут нравиться может? Пыр… пыр… зачем такое пишешь, Викентий? Ты Фета читал?

— Фет! — Тетерников скомкал бумажку и пульнул ее в оконце. — Это старье — как яйца Фаберже, как корсеты. Революции нужна новая поэзия. Поэзия механизмов, паровых машин, оружейных залпов! Да что я объясняю! — Он скрестил на груди руки и уставился в пол.

— Обиделся?

— На обиженных воду возят.

— Расскажи лучше о себе.

Тетерников пожал плечами.

— Родился, жил. В гимназии учился — с сынками чиновников всяких и частных врачей. С юности их ненавидел. И себя ненавидел, от всего тошно делалось. Отравиться собирался, а тут революция. Будто окно разбили и пустили свежий воздух. Записался в Красную армию — вот и вся биография.

— Это начало биографии, — сказала Прасковья твердо.

— Сама-то веришь? — Тетерников горько хмыкнул.

Она не верила. Этот красноармеец, этот мальчик был прав. С четырьмя патронами далеко не уйдут. Под Симбирском у нее был бронепоезд, а что теперь? Штык-молодец против десятка остервенелых ведьм и их божка. Нет, не покинуть им монастырь.

Прасковья выглянула в окно. Живые монашки попрятались. Мертвые принимали лунные ванны.

— Мне страшно, — созналась Прасковья.

— Хочешь, я тебе стихи почитаю? Не свои — Маяковского.

— Не хочу.

Прасковья спрыгнула с сундука.

— Отвернись, пожалуйста.

Он послушался. Прасковья отошла в угол, сунула за пояс руку и убрала вату. Бросила ее под лежанку, разулась, сняла штаны, рубаху, белье и голая забралась под одеяло. Револьвер она держала в руке.

— Викентий.

Он посмотрел на нее, приоткрыв рот.

— Мне страшно оттого, что Кучма останется единственным. Поставь винтовку у кровати и сделай со мной… ну, ты знаешь.

Тетерников встал, как пьяный. Со взъерошенными смоляными кудрями он напоминал ангела, повзрослевшего амура. Прасковье стало смешно, грустно, пусто. С этой пустотой, не заполняемой ни местью, ни революцией, нужно было что-то делать. И жутко ей было, что не любила она красноармейца Тетерникова, что никого так и не полюбила, а скоро конец.

Тетерников снял штаны. Она посмотрела вниз и удивилась, какой у него белый и прямой. «Какой-то военизированный», — подумала Прасковья. Она подвинулась, чтобы мужчина лег рядом, и позволила ему убрать одеяло. Тетерников долго и сосредоточенно разглядывал голое девичье тело, персиковый пушок меж массивных, тяжелых грудей, тонкую светлую дорожку, ведущую через полный живот к сокровенному. У Прасковьи затряслись поджилки. Тетерников мимикой спросил разрешения и, получив безмолвное согласие, положил руку на грудь Прасковьи, ладонью закрыв широкий ареол.

— Такая мягкая.

— Не разговаривай, мне стыдно.

В глазах Тетерникова отразилась щемящая печаль. Будто он прощался с чем-то очень важным, чего так и не познал. Он нагнулся и поцеловал Прасковью в губы. Она сама забилась под него, пропихнула колено. Ей понравилось, что он такой большой, а она — маленькая.

— Там немного крови, — сказала Прасковья виновато.

— Тут везде кровь, — тихо ответил он и заполнил пустоту. Прасковья обняла его изо всех сил и прижала к себе. Это было приятно. Все, что он сделал, сдавленно мыча, оказалось приятным, пускай и мимолетным.

Потом они оделись и лежали в сапогах, лицами к дверям. Тетерников прижал ее к себе и рассказывал, щекоча губами затылок, что они поженятся и заведут детей, что наступит коммунизм, и прочие небылицы.

В полночь снаружи раздался голос Агафьи:

— Встань, отроковица. Час пробил.

Прасковья и Тетерников вскочили с лежанки и прокрались к окну. Огонь разукрасил ночь. Черные фигуры выстроились под зданием. Одиннадцать женщин, включая схимницу Геронтию, выпущенную из темницы. Старуху поддерживала под локоть великанша Дионисия. В руках монахини держали коптящие факелы и холодное оружие: ножи, топоры и мотыги. Игуменья опиралась на вилы. Подле нее уткнулся коленями в землю, обронил голову на грудь Скворцов.

— Степан! — ахнул Тетерников.

Скворцов поднял к бойнице лицо, превратившееся в кровавый кукиш. Глаза его заплыли, нос был сломан, рот разодран. Скворцов нечленораздельно замычал.

— Освободите его! — крикнула Прасковья.

— Освободим, если спустишься вниз безоружная. Мужчины нам не нужны. Нам нужна ты.

Прасковья попятилась от окна.

— Даже не думай, — прошептал Тетерников.

«Это я виновата, — мелькнуло в голове, — если бы не желание отомстить, парни бы не оказались в монастыре».

— Возьми. — Она протянула Тетерникову револьвер.

— Не пущу! — воскликнул он.

— Ты мне не муж, — холодно сказала Прасковья. — И был бы мужем — не послушалась бы.

— Пусть так, — увещевал Тетерников. — Но и Степа тебе никто.

— А вот это уже подло, товарищ красноармеец.

Тетерников поник. Прасковья взяла его за руку и поцеловала в потрескавшиеся губы.

— Спасибо, Викентий.

— А может, есть он — тот свет? — Глаза мужчины наполнились слезами. — И мы там счастливы будем.

— Может, и есть. Прощай.

Она вышла из кельи и, не озираясь, чтобы не стать соляным столбом, как в библейской сказочке, спустилась по лестнице. При виде нее коленопреклоненный Скворцов засипел. Кончик штыка коснулся шеи Прасковьи. Винтовку красноармейца сжимала послушница Лукия. Она шевельнула бровями, указывая Прасковье путь, и конвоировала к монашкам. Пожилая сестра Варвара приблизилась, неся пеньковую веревку.

— Это не обязательно.

— Только на время, — сказала игуменья. — Узрев рогатого жениха, ты добровольно примешь нашу веру.

Прасковья похолодела от мысли, что инокини — игуменья, казначея и прочие — были нормальными людьми, пока ночью их обитель не посетила тварь, ходящая по звездам. Веревка окольцевала ее запястья, натянулась туго.

— Сестра Апполинария, сестра Ангелина, благочинная Рафаила и вы, сестра Дионисия, приведите сюда солдата.

— Вы же обещали! — встрепенулась Прасковья. Штык напомнил о себе, кольнув в основание шеи.

— Боюсь, я нарушила заповедь, — ухмыльнулась матушка Агафья.

Четверо монахинь исчезли в недрах здания.

— Викентий! — крикнула Прасковья. — Они идут!

Спустя несколько бесконечных секунд наверху раздался грохот, а затем выстрелы. Пара — из трехлинейки, пара — из револьвера. И наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом пламени и прерывистым дыханием Скворцова.

Благочинная Рафаила и великанша Дионисия выволокли Тетерникова на улицу. Прасковья