Читать книгу - "Фантастика 2026-134 - Мария Заболотская"

что одна рука мастера Глааса невольно потянулась к медальону, скрытому под одеждой, а другая — к ножу, перерезавшему не одну глотку.

-Проваливай! - огрызнулся он. - Знать не знаю, о чем ты болтаешь! Да и сам ты, похоже, не понимаешь, о чем говоришь, иначе не кричал бы о том на весь город.

-Я-то отлично знаю, о чем говорю, - голос у юноши был слабым, но говорил он без тени сомнений или колебаний. - Кому, как не мне нынешнему, смыслить в колдовстве. И у меня нет времени на осторожность. Я проклят колдуньей, спасти меня могут только чары. А они при тебе имеются. Если бы тебя похоронили заживо, если бы воздуха в твоем гробу оставалось на три вздоха — разве не почуял бы ты свежий воздух, откуда-то проникший в твою могилу? Оно здесь, здесь...

И худая рука, с намертво въевшимися в кожу пятнами, потянулась к шее Глааса, безошибочно указывая: там, под грубой курткой, под рубахой спрятана крошечная зеленоватая косточка, бережно оправленная в серебро.

-Оно-то может и здесь, - проворчал Глаас, в ту пору отличавшийся приветливостью в той же мере, что и ныне, - но если не приберешь свои руки от меня, то подохнешь не от проклятия, а от кое-чего иного, и гораздо быстрее, чем думаешь.

Его собеседник, конечно же, обезумел от страха, но не настолько, чтобы не понимать, с кем связывается. Мастер Глаас в ту пору уже обжился на Сольгеровом Поле, повидал немало темных чудес, и на его лице еще свежи были отметины после недавних приключений. Разбойное дурное нутро угадывалось в нем с первого взгляда. Иное дело проклятый - по его внешнему виду любой бы понял, что прежде этому хрупкому юному господину не доводилось рисковать своей жизнью в кабацких драках или кровопролитных боях. Всерьез угрожать разбойнику у него бы не вышло — даже стоя на краю собственной могилы.

-Я заплачу, - торопливо сказал юноша. - Я скопил немало денег. Отдам все, только продай мне колдовство, которое меня спасет.

Глаас с недоверием осмотрел юношу: внешне тот ничуть не походил на купца, да и к благородному сословию отнести нового знакомца не получилось бы. Пятна на руках выдавали неприглядную истину: много лет молодой человек возился с богомерзкими колбами и ретортами, а дворянину подобное не пристало. В существенную прибыль от алхимических затей Глаас не верил: ему доводилось пару раз грабить странствующих алхимиков. Все имущество этих малопочтенных господ в ветхих мантиях состояло из сундуков, наполненных зловонными порошками и экстрактами. В южных землях алхимию считали чем-то сродни колдовству, оттого попасть нынче на службу к щедрому знатному покровителю, как это случалось в прошлом, служитель колб никак не мог, а уж выпарить полновесное золото из навоза, видимо, доводилось только единицам из них.

Но юноша торопливо достал полнехонький кошелек, едва удерживая его трясущимися пальцами, и Глаас, к тому времени порядочно выпив, решил, что лишним золото не бывает, из какой бы дряни его не сотворили. «И женушке скажу, что не просто так задержался», - подумал он, предчувствуя, что дома его ждет отнюдь не теплый прием. Конечно же, в памяти всплыли наставления деда, но нарушив одно из них — прибыв в Астолано, — нарушить остальные казалось не таким уж грешным делом.

-Ладно, - согласился Глаас после некоторых сомнений. - Встретимся здесь поутру и я дам тебе то, что поможет.

После того он допил вино, попрощался с новым знакомцем, едва веря, что тому суждено дожить до утра, и отправился к руинам дома Белой Ведьмы. На сердце было неспокойно: Глаас знал, что идет против воли покойного деда, да и кости колдуньи тревожить ему не хотелось. Но бывают ночи, когда хмель ударяет в голову, жадность застит глаза и люди говорят себе: «Какое дело мертвым до того, что творят живые? И какое дело живым до воли мертвых?». Клятвы и запреты, о которых помнит один-единственный человек на всем белом свете, имеют вес только для него самого, существование их зыбко. Кто осудит за их нарушение? Уж не покойный ли дед и не мертвая ли колдунья?.. Мастер Глаас не слишком-то верил в загробную жизнь — ни один бедолага из тех, кого он прикончил, не являлся ему ни во сне, ни наяву, а ведь у убиенных имелась куда более веская причина гневаться!..

Вот потому-то разбойник с пустошей, выпив для храбрости по дороге еще одну бутылку вина, пришел полуночной порой к камню, отыскал то место, где его дед похоронил руки ведьмы и принялся копать. Противоречивые мысли смущали его: Глаасу всегда хотелось вернуться сюда еще раз, но при этом в глубине души он понимал, что повод для возвращения выбрал исключительно неудачно.

Некогда останки колдуньи ее верный слуга обернул шелком и уложил в ларец. Ткань истлела, крышка едва открылась, но сами кости были все тем же гладким нефритом, едва заметно светящимся во мраке.

-Уж простите меня, госпожа ведьма, но ведь от вас не убудет, если я возьму еще одну крохотную косточку, - пробормотал Глаас, сам не зная, зачем говорит с мертвой.

Ночные птицы в ту ночь не кричали зловеще над его головой, ветер не шумел в кипарисах — миру, казалось, не было никакого дела до того, что разбойник нарушил клятву и осквернил останки Белой Ведьмы. Утром Глаас, как и было условлено, пришел к харчевне, где повстречался с проклятым. Тот ждал его, содрогаясь от нетерпения и слабости.

-Это оно, - прошептал он, принимая крохотный сверток. - Благодарю тебя, добрый человек. Ты спас меня. Или, по меньшей мере, отдалил мою смерть, а это дорогого стоит!..

Разбойник получил свой кошель золота — там оказалось больше монет, чем он смел ожидать, и о приключении том он решил более не вспоминать: везде и всюду он говорил, что летом ему свезло с работенкой, а затем и сам почти поверил в то, что не совершал клятвопреступления.

Лишь сейчас он понял, что в ту ночь едва ли впервые за всю свою жизнь позволил себя обхитрить: ларец с костями, которому полагалось мирно покоиться в здешней земле, исчез. И об этом Глаас узнал, когда пришел за косточкой для Харля — второй раз он собирался нарушить клятву и уж теперь не колебался ни секунды. Не веря своим глазам, он переходил с места на место и рыл с остервенением то правее, то левее, все глубже и глубже. Кости пропали. Он и сам чуял, что прежнее волшебство