Читать книгу - "Сложенный веер - Сильва Плэт"

Сиду нравилась эта идея. Как-то, уже после твоего изгнания, мы сидели с ним в его кабинете. Был локсийский кризис. Я носил форму десантника Конфедерации и командовал военным прикрытием миссии с Земли. Сид чинил им всяческие козни, соблюдал интересы Империи и параллельно пытался ввести меня в курс событий. Половина того, что я сейчас о себе помню и знаю, — из того кабинета.

Мне десять лет было, когда пала Дилайна. А они, сначала лорд Корвус, а потом Сид, не жалея сил, собирали всю информацию, которая могла бы понадобиться… мне или кому-то другому, кто оказался бы жив. Пока я терял человеческий облик в ситийских шахтах (Тон чувствует, что Рейн за спиной вздрогнул), пока пытался забыть о том, кто я есть, и стать одним из тех, на чьих костях Конфедерация въезжает на новые рубежи, они верили в то, что собранная ими по крупицам информация кому-то будет нужна. Что — пусть никто из них и не увидит этого — вновь засияют браслеты Дилайны и новый король или королева (Тон собирался заключить: «воссядут на трон», но решил, что это слишком высокопарно. И вообще, он никогда не мог удержаться…) скажут очередному наследнику Дар-Эсилей: «Тааак. Явился — не запылился. С отвратительными манерами, жалкими черными метлами на плечах, в сапожищах загробного вида… Ну, иди в сад. Поиграй с принцессами. Хоть пообтешешься».

Рейн выслушал всю эту тираду, затаив дыхание, хотя явно не мог понять, к чему она. Тон решил перейти ближе к делу. В конце концов Джему, который остался за старшего на одном из крейсеров, замерших в непосредственной близости от ситийской станции, могло надоесть непротивление злу насилием, При всем хладнокровии и дисциплинированности верийцев двадцать лет есть двадцать лет. Свое двадцатилетнее «А давай-ка шарахнем» Тон помнил прекрасно и очень хорошо понимал, что и как сейчас чешется у сына генерала Джерады. Рейн за спиной тоже зашевелился, и Тон продолжил:

— Так вот, когда кто-то из наших умирает, мы вешаем кристалл в стеклянном лабиринте Ухана — большую или поменьше прозрачную подвеску сложной огранки. Они качаются там в потоках воздуха и света, переливаются и звучат. В этой непередаваемо грустной мелодии — голоса всех ушедших от нас, в этой игре света и тени — наши жизни, равно состоящие из добра и зла, из порядка и хаоса. Рядом качаются разноцветные кристаллы — их вешают в память о своих друзьях, о дорогих тебе людях. Лорды Дилайны редко признаются в своих чувствах при жизни. Они предпочитают выражать свою любовь и преданность после смерти дорогого им человека. Так безопаснее. Надежнее. Вечнее. Когда я верну себе Дилайну — а я ее верну — повешу кристалл в память о Сиде.

— Обещаете? — даже не оборачиваясь, Тон чувствует, сколько проглоченных слез в этом слове.

— Я лорд Дилайны. Я не обещаю.

— Да, извините. Я вовсе забыл, — шорох одежды, голос доносится чуть снизу. — Лорд Рейн Дар-Акила к Вашим услугам.

Тон понимает, что выиграл. Что этот ненормальный, честно и безнадежно служивший ситийцам, пол своей жизни проживший по принципу «чем хуже, тем лучше», а теперь покаянно стоящий перед ним на коленях, сделает все, чтобы наследник Дилайны благополучно добрался до своего королевства вместе со всеми своими лордами. Что, интересно, так на них действует, на аккалабов? Тембр нашего голоса запечатлен в их душе на генетическом уровне как источник приказов, которым нельзя не повиноваться? Или мы просто умеем подбирать такие цепляющие их за сердце слова? Чувствую себя заклинателем змей, право слово.

Но земляне меня испортили. Точнее, землянки. Не могу просто так взять и воспользоваться. Хочется дать что-то взамен. Я ж… типа Бэтмен. Что бы ему предложить?

— А лорду Корвусу? — спрашивает Рейн голосом мертвого человека.

— Что лорду Корвусу?

— Кристалл. На память. И… я сам бы хотел повесить, если будет дозволено.

Вот такой переход мне по нраву. Даже ситийские солдафоны не испортили того изящества, с которым он стоит на коленях и наклоняет голову. Достойно выглядит, ничего не скажешь. Нет, категорически не знаю, что в нас находят лорды Аккалабата. Мы в них находим эстетическое наслаждение. Хотя они, конечно, мужланы и второй сорт.

— Нет, — Тон, словно в раздумье, выпячивает нижнюю губу, осуждающе качает головой. — Категорически нет.

И добавляет через паузу, с удовольствием наблюдая, как вздрагивает и опускается еще ниже черноволосый затылок:

— Он будет в ярости.

— Он умер, — еле слышно, одними губами, глаза не поднимая от пола.

— Что ж с ним стряслось? Укусила ядовитая лошадь? — деловито осведомляется Тон и легонько напрягает колени. Без браслетов сопротивляться аккалабатскому дару, у которого запущено внутреннее время, бессмысленно, поэтому Тон позволяет Рейну опрокинуть себя на пол и сжать горло железными пальцами.

— Убью, сука…

Сопротивляться лорду Дилайны, у которого активированы браслеты, бесполезно. Поэтому спустя десять секунд картина противоположная. Тон с удовольствием придушивает Рейна до полубессознательного состояния и отодвигает ногой в сторону. Недовольно крутя головой, присаживается к бортовому коммуникатору:

— Какой у вас код внешней связи? Я не военный канал имею в виду, а просто трепаться… — спокойно поясняет он.

— S93-865M, — хрипит Рейн. С трудом подползает к приборной панели, прижимает палец к ячейке допуска. Коммуникатор оживает.

Тон, шевеля губами, считывает ситийские строчки, бегущие по экрану, быстро нажимает на клавиши. Спрашивает у Рейна, тяжело сопящего где-то в районе его колена:

— Ты госпожу Вероник Хетчлинг знаешь? Единственный на Делихоне меланохламис. Вообще единственный говорящий меланохламис.

Сопение прекращается. Прекращаются вообще все звуки в районе колена.

— Я задал тебе вопрос.

— Я… у меня с ней связаны неприятные воспоминания.

— Конкретнее.

Очевидно, Рейну все же удается взять себя в руки, потому что он вновь начинает дышать и ответ дает вполне членораздельный:

— Для нее устраивали большой бой за дуэм. Призом был я.

— Тшш… Помолчи-ка. Добрый день, госпожа Вероник. Вас беспокоит десантник Антон Брусилов, помните, лет пятнадцать назад я… — начинает Тон елейным голосом.

— Помню я. У нас три часа ночи. Что надо? И запомни, даже когда ты станешь «Ваше Величество», в это время звонить нам…

— Мне нужно поговорить с Вашим мужем. Точнее, — торопливо добавляет Тон, потому что направление, в котором ему сейчас посоветуют двигаться, яснее ясного написано на лице у госпожи Хетчлинг, — мне нужно кое-что ему показать. Кое-кого. Чтобы решить, что с этим делать.

— Ууууу… — мадам Хетчлинг грозит в монитор кулаком и, подбирая полы несообразного домашнего халата, удаляется в глубину комнаты.

— Кортоооо! Коооорто! — вопит она. — Ты хотел видеть этого ненормального? Вот он сам к тебе лезет в коммуникатор! В три часа ночи! Совесть совсем потерял! Сует конопушки свои где не попадя!