Читать книгу - "Сердце шторма - Рая Арран"

момент Педру легко воззовет к этому чувству и обернет его в свою пользу. И Вера не рискнет противиться. Она уже должна понимать, что не сможет просто «жить дальше», когда придет время действовать открыто. Если придет…

Слишком близко и тесно сплелась их связь, и приоритеты Педру начинали напоминать о себе смутной тревогой. Скоро нужно будет что-то решать, и решать радикально. Но исследования он еще не закончил, значит придется отпустить Веру домой и выиграть себе еще пару лет…

После визита Александра Педру понял, что дальше скрывать от короля все свои исследования слишком опасно. Кроме того попросту подло, так использовать доверие ректора и наследника. Сеньор Афонсу помог скрыть провал ментора, но не оставил без внимания. Педру несколько дней под пристальным вниманием наследника готовился к разговору, чтобы представить проект по изучению Пустоши и при этом не выдать лишних тайн. Рассказать про Веру не решился даже сеньору Афонсу, объяснив свой пьяный интерес к девушке очередной интригой и желанием оставить колдунью в Коимбре. Наследник только закатил глаза и напомнил, чтобы ментор не лез в личную жизнь студентов. Педру изобразил на лице ужасное сожаление, но внутренне выдохнул с облегчением. И не столько потому, что боялся наказания или последствий нарушения Договора, сколько из-за императора Пустоши. Александр четко дал понять, что решение об огласке будет принимать он, и, если сочтет необходимым сохранить тайну, все посвященные окажутся под атакой. Такого Педру позволить не мог.

А Александр все больше и больше интересовался происходящим между ментором и студенткой. И Педру начинало казаться, что императора угнетает сам факт наличия их связи. Невидимой, неразрывной и непонятной. Почему? Что именно беспокоит императора? Какой-то личный интерес? И что ему отвечать? Не придумывать же действительно иную реальность.

Лабораторные исследования не давали ожидаемых результатов, наоборот, стройные теории, которые Педру рисовал в отчетах, начали рушиться одна за другой как карточные домики, стоило только привлечь к работе Алексея Перова.

Педру разобрал кровь детей до молекул. Наизнанку, можно сказать, вывернул, но с позиции связи так и не нашел, за что зацепиться.

В случае Перова был яркий след фамильяра, вся уникальность которого сводилась к тому, что заклятия больше нет. Однако Педру удалось различить «шрамы». Небольшие разрывы, провалы и неровности рисунка, ясно говорившие о том, что связь нарушалась и потом восстановилась.

В случае Веры — наоборот. Заклятие было. Только не то, что она прочла в бреду, а то, что носила в себе с рождения. Именно ликантропия позволила ей зацепиться за бештаферу и создать связь. И теперь ее измененная природа сама напоминала бештаферскую, что стало сильно проявляться во взаимодействии с Алексеем. На собственном фоне Педру этого не видел, просто не замечал, привыкнув, оставив подсвеченные когда-то особенности лишь записями на бумаге, но стоило поставить напротив русалки колдуна… И разница стала очевидна. И Перов ее тоже заметил. И понял. А значит, будет молчать. И хотя бы это уже хорошо.

Два уникальных случая, никак не связанных и не похожих друг на друга. Никакой системы и никаких ответов…

А если выйти за рамки фактов и довериться ощущениям?

Так ли честен был Педру, когда сказал, что связь с Верой не похожа на фамильярство? С точки зрения науки — да, не похожа. Нет того следа и крепкого вплетения в силу, которое ожидаешь увидеть, когда слышишь, что у колдуна есть фамильяр. С точки зрения восприятия — общего все же больше, чем различий.

Педру часто вспоминал о прошлом. О диком племени с севера Африки, о собственном «взрослении». Тогда он многого не знал и не понимал, просто жил, наслаждаясь своим положением. И лишь спустя столетия, оказавшись в Коимбре, стал понимать и переосмысливать, кем он был на самом деле. Кем были они. Не просто подданными. Семьей.

Педру сделали фамильяром, когда он был еще во втором классе. Тогда это мало о чем говорило, казалось не таким важным, как желание жрать, и жрать, и жрать… но так было только вначале.

Постепенно он научился видеть в людях не просто мешки с колдовской силой, предназначенные для пропитания. Стал «добрым богом». А когда вышел в первый класс, восприятие начало сильно расширяться и изменяться. А жертвоприношения зачастую сопровождались и ритуалами, раз за разом обновляющими и подкрепляющими фамильярскую связь Великого Льва и его кровных подданных. Восприятие Льва после такого ритуала словно дробилось на мелкие кусочки, чтобы каждый носитель родной крови был учтен. Он чувствовал и мог понять их всех. Чаще всего в жертву приносили молодых колдунов, крепких и сильных, тех, кто мог повторить заклятие наибольшее количество раз перед тем, как ослабнет от потери крови.

Но держали связь всегда мудрые старики. Главные жрецы были строги, опытны и бескомпромиссны. В племени они считались не просто вождями — отцами, главой семьи с непререкаемым авторитетом. И к некоторым из них божество даже прислушивалось.

Иногда Лев специально показывал свое расположение к нынешнему главе, чтобы еще больше утвердить власть человека и усилить дисциплину среди молодых. Иногда позволял себе поиграть в поддавки, делая вид, что жрец полностью контролирует ситуацию. Тогда племя начинало бояться колдуна даже больше, чем бога. Чаще всего от такой власти они забывались, теряли контроль и превращались в очередной ужин. Но к тем, кто выдерживал и испытание характером, и испытание властью, Лев начинал относиться с настоящим уважением и даже позволял себя учить.

Охоте. Войне. Музыке… Всему, что вдруг становилось интересно. Особенно ярко он помнил одного жреца, того, что, вопреки инстинктивным страхам своих предков, грезил океаном. При нем племя выбралось из чащи к побережью и начало изучать бескрайнюю воду. При нем Лев впервые встал на неустойчивый плот и вышел в море. Было очень страшно. Но человек тоже боролся с ужасом, и показать себя бо́льшим трусом, чем колдун, молодой бог считал позорным.

А потом были годы и годы совместной жизни плечом к плечу. Лев уже не проверял своего жреца на прочность, но, оставаясь наедине, называл его «отцом» под стать остальным членам семьи… и ощущал как самого себя.

Теперь Педру не мог бы вспомнить, в какой момент произошел подобный скачок восприятия. Не знал, было ли дело в возросшей силе, или в сочетании фамильярства, связи и общности взглядов. Но ощущение единства помнил до сих пор. И понимал, что ни с кем из королей ему не удалось достичь подобного. Словно было что-то принципиально иное в формировании колдовской связи между хозяином, привязавшим бештаферу через обряд