Читать книгу - "Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков"

город — с чего бы я был против закона? Вот когда разбойники, вроде тебя, отнимают…

— То есть до войны ты всем был доволен?

— Ага.

— Вот и я тоже, любезный Джеремия, буду совершенно всем доволен, едва Адриан падет. Праматери сделали мир таким, как есть. А я не люблю с ними спорить.

— То есть ты вернешь Палату Представителей?

— Отличное место, чтобы почесать языки. Мне всегда там нравилось.

— И отменишь всеобщую подать с земель?

— Я не жаден. Золото не приносит счастья, любезный Джеремия. Любовь, только любовь!

— А рельсовые стройки?..

— Будут идти, как шли. Как при покойном императоре и его не менее покойном отце. Вряд ли быстрее. Поспешишь — людей насмешишь.

Юнец подбросил запонку на ладони. Его лицо сияло не хуже алмазов.

— И последний вопрос, друг мой. Персты Вильгельма. Они ведь достанутся тебе?

— Владычице Минервочке.

— И что она с ними сделает?

— Ну, если она спросит моего совета… а девушки отчего-то считают меня умным парнем и часто спрашивают совета… так вот, когда она спросит, я скажу: «Дорогая, спрячь их в самой глубокой камере самого надежного подземелья, запри на шестнадцать замков и никогда о них не вспоминай».

Маркиз лукаво оскалился:

— А может быть, того, бросить их в океан, как и поступил некогда Великий Вильгельм?

— Мы с Минервочкой никак не сможем решиться на это. Говорящие Предметы — дар богов, нельзя отказываться! Чистое святотатство! Вильгельм Великий выбросил, но он же — Праотец… А мы — простые смертные. Кто мы такие, чтобы спорить с богами?

Маркиз Джеремия рассмеялся:

— Вот пройдоха! А еще говорят: северяне бесхитростны… Плюну в рожу следующему, кто так скажет.

— Так что же, теперь выслушаешь меня?

— Ага. Давай свое заманчивое предложение.

— С удовольствием.

— Только… секунду. Ваше преподобие!..

Маркиз подозвал епископа, тот сел на скамью подле господина.

— Его светлость Ориджин желает предложить нам условия мира.

— Мир всегда угоден богам, — кивнул священник.

— Я забираю армию и ухожу, — сказал Эрвин. — Нижний город остается за мной, я размещу здесь гарнизон в двести человек, но позволю всем, кто бежал к тебе в крепость, вернуться в родные дома. Также отпущу всех пленных — их у меня около полутора тысяч. Верхний город — за тобой.

Маркиз и епископ переглянулись.

— Великодушное предложение, — сказал святой отец.

— В чем подвох, Ориджин? — насторожился Джеремия. — Ты сдаешь мне город! Неужели от щедрот душевных?

— Я же сказал: жадность — не мой грех. Любовь правит миром. Вот я из любви…

Юноша фыркнул.

— А ты, — продолжил Эрвин, — по велению дружеской любви, распустишь свой гарнизон. Весь. У тебя, как мне известно, еще с полтысячи бойцов… Так вот, их не будет. Оставишь при себе две дюжины личной стражи. Прочие уйдут.

— Это куда? На Звезду? Ты свихнулся!..

— На фронт, любезный, на фронт. Герцог Лабелин — твой сюзерен — собирает войско. Ты пошлешь ему в поддержку полбатальона солдат. Ты будешь доволен: я оставлю тебя в покое. Я буду доволен: твои парни не будут торчать в моем тылу. А герцог Лабелин — тот просто расцветет от счастья. Когда я возьму столицу, верну тебе Нижний Дойл.

— А если нет? — спросил юнец.

— Господин, это честные и достойные условия. Нам стоит принять их, — вмешался епископ.

— Я сам слышал условия! — огрызнулся маркиз. — И хочу спросить: что, если нет?

— Хочешь спросить?

— Хочу, тьма сожри!

— Если ты откажешься?

— Да, если откажусь.

Эрвин подмигнул маркизу.

— Тогда я все равно уйду. И даже не оставлю гарнизона. Видишь ли, мои кайры не захотят жить на пепелище… Генерал-полковник Стэтхем обещал сжечь город, если вы не сдадитесь. Он — мужчина, свое слово держит.

Маркиз Джеремия Дойл потер подбородок. Забавно это вышло: никогда Эрвин не видел, чтобы юнцы потирали подбородки. Казалось, маркиз передразнивал какого-нибудь замшелого, насквозь премудрого старика.

— Хорошее предложение, — сказал погодя Джеремия, и интонация вторила жесту: нарочито замедленная, обстоятельная. — Достойные условия, как и сказал его преподобие. Ты оставишь мне полгорода и уйдешь, перестанет литься кровь, Глория-Заступница возрадуется. А когда получишь трон, ты вернешь мне Нижний Дойл, и так у меня в руках окажется целый город.

Только теперь капли яда отчетливо проступили в словах.

— Послушай… — вмешался Эрвин, но маркиз повысил голос:

— Целый город — подумать только! Ты возьмешь себе всю Империю, а мне — какая щедрость! — дашь целый город! Причем мой собственный, тобою же отнятый!

— Ваша милость, не гневите богов! — воскликнул епископ, маркиз даже не глянул в его сторону.

— Я вот что думаю, Ориджин. Я могу сорвать твой поход. Полезешь на штурм — потеряешь тысячи. Уйдешь — отрежу тебя от Первой Зимы. Начнешь осаду — простоишь тут, пока Адриан не явится за твоей задницей! Твой престол — в моих руках, так что научись говорить уважительно!

Эрвин опешил.

— Ты, видимо, надумал торговаться?

— Никаких торгов, северянин, — бросил маркиз. — Ты от меня зависишь, не я от тебя. Ты отпустишь всех пленников и уйдешь. Безоговорочно, без никаких условий. А я, быть может, прощу тебе нападение и не ударю в спину.

Ах ты, мелкий спесивый звереныш! Эрвин не ждал такого глупого упрямства, не мог ждать. Не от путевца, тьма сожри! Какая-то глупая шутка. Сейчас маркиз рассмеется и скажет: «Напугался, Ориджин? То-то же, будешь помнить!»

— Ты говоришь с позиции силы, — холодно произнес Эрвин, — но переоцениваешь себя. Вчера погибло триста твоих бойцов. Еще два таких штурма — и ты останешься без гарнизона…

Вот тут Джеремия засмеялся. Залился хохотом, согнулся в пояснице, едва не грохнулся с лавки. Эрвин ждал, подавляя желание стукнуть юнца в нос рукоятью кинжала… или острием. Когда Джеремия перевел дух, по щекам его текли слезы.

— О, боги! Великие северяне, мастера войны!.. Попались на детскую уловку!.. Откуда ты знаешь, сколько погибло моих? Доложил пес Стэтхем? А он откуда знает? Я тебе скажу, откуда: когда гибнут наши, на закате мы бьем в колокол — по удару за каждого ушедшего. Такая у нас традиция в Южном Пути. Твои псы сосчитали звоны вчера, на закате… А я велел звонить больше, много больше! Каждый воин Дойла стоит не одного удара, а шести!