Читать книгу - "Создатели монстров - Рональд Гросс"

Вполне возможно, что я умру раньше, чем все это случится, и тогда – да поможет ей Всевышний – бремя ответственности ляжет на плечи Урсулы Клэйборн. Именно поэтому я и создал эти записи со всеми их неприглядными деталями, не утаивая ничего и не опуская ни единого факта. Урсула приложит максимум усилий, чтобы отвадить всех потенциальных женихов Юноны, но если кто-то проявит упорство, ему потребуется открыть всю правду.

Так прямо и без обиняков, как об этом поведал здесь я.

Пол Бэрроудейл, август 19… года.

* * *

За этим явным финалом шла еще одна запись, сделанная десять лет спустя.

* * *

Я вновь обращаюсь к своей рукописи, хоть и надеялся никогда больше не листать эти страницы. И все-таки имеется очевидная необходимость поступить так.

В возрасте одиннадцати лет Юнона завершила половое созревание и является сейчас полностью развитой и очень красивой девушкой, пройдя через стадию, когда, несмотря на прекрасное сложение, представляла собой землисто-смуглого и отталкивающего ребенка. Все ее тело классически совершенно, и в том, что касается демонстрации его матери и мне, она абсолютно не стыдится полной наготы. Она покрыта легким «персиковым» пушком, что делает многих белокурых женщин такими привлекательными, но пушок этот у нее светло-рыжеватый и напоминает шкуру бедного Кейфа (увы, я умертвил его после ее рождения – в силу чистой необходимости). Местами, с более-менее регулярными промежутками, пушок переходит в небольшие и неровные кольца более темного цвета – близкого к цвету волос на ее голове, но не такого темного. На наш опытный взгляд, эти кольца напоминают узор на шкуре Кейфа. Другая странная черта ее внешности – гипертрофированная обволошенность подмышечных впадин и лобка; ее волосы в этих зонах феноменально, нечеловечески густы. Имеется у нее и еще одна явно наследственная черта: если она бывает несчастна, что редко, или раздражена, что случается еще реже, или впадает в какой-либо мимолетный приступ детского озорства и непослушания, нам достаточно лишь запустить руку в густые завитки под ее руками и щекотать и ласкать ее, как животное. Ее настроение в тот же миг становится безмятежным. Я ненавижу использовать это слово, но она, очевидно, «мурлычет» от неги и, если осторожная ласка продолжается, быстро засыпает.

Основная цель этого постскриптума, однако, состоит в ином – привлечь внимание к очень серьезному вопросу. Дело в том, что во время периодических расстройств, имеющих место не ежемесячно, а с промежутком в три-четыре месяца, Юнона подвержена тому, что по праву можно назвать гоном, безудержной страстью соития. Технически она совершенно невежественна в сексуальных вопросах, но инстинкты обостряют ее черты, и она постоянно прибегает к стимуляции сосков и промежности пальцами. В такие дни она беспокойна и не способна на что-либо отвлечься и по непонятной самой себе причине рвется покинуть дом и искать чужого общества. Как правило же, она замкнута и совершенно равнодушна к общению, даже с матерью.

В подобные периоды, поразительно долгие, нередко длящиеся две-три недели, за ней нужно очень тщательно следить. Прежде всего, ей нельзя позволять вступать в контакт с мужчинами. Злосчастное дитя! Я твердо верю, что это обернулось бы для нее настоящей трагедией, а негативные последствия, помянутые ранее, почти неизбежно последовали бы за этим. Урсула Клейборн это прекрасно понимает, и я уверен, что она никогда не оставит Юнону в подобной ситуации. Ее будущему мужу, если таковой когда-либо появится, также необходимо знать обо всех угрозах. На этом мои полномочия исчерпываются.

Пол Бэрроудейл, май 19… года.

* * *

Трудно описать, что я почувствовал, когда дочитал до конца рукописи Бэрроудейла. Солнце светило вовсю, когда я поднялся в спальню. Юнона лежала, подложив под голову правую руку, ночная рубашка соскользнула с ее правой груди, чьи нежные очертания прямо-таки приглашали к ласке. Я прижался к ее груди губами и сомкнул их в долгом поцелуе. Тонкий опьяняющий аромат, теперь вполне объяснимый, поразил меня сильнее обычного. Под моими ласками она на мгновение проснулась и сказала:

– Ах, милый! Значит, это был не сон… Не останавливайся.

И она заснула в моих объятиях, прижимаясь ко мне, и спала, пока слуга не принес наш утренний чай.

После завтрака я сказал ей, что работал до утра и хочу прогуляться, выветрить туман из головы. Она ответила:

– Хорошо, если только ты не попросишь меня пойти с тобой. Я свернусь калачиком на диване и буду думать о своем ребенке.

Я вышел. Ее ребенок! Чем он будет? Мы с Бэрроудейлом провели в свое время целую серию экспериментов, связанных с наследственностью, и я не мог закрыть глаза на лучшее наследование характеристик, передаваемых по женской линии. Вероятность регресса генов в сторону кошачьих – мысль эта послала дрожь по всему телу, – виделась сценарием почти что предрешенным, неизбежным. Ничего другого не оставалось: аборт – мерзкое слово, но это дитя не должно появиться на свет, от него следовало как можно скорее избавиться!

Юнона была уже почти на втором месяце беременности, и я вновь задрожал, подумав о том, к чему может привести даже и выкидыш. Я знал, что мне предстоит страшная задача, и от ее решения никак не уклониться. В ту минуту я не мог предвидеть, как это все ужасно и какое влияние окажет мой нравственный выбор на нас обоих.

Пытаясь найти поддержку, я обратился к одному доктору, кого не без оснований всегда считал нашим домашним лекарем. Это был человек с отзывчивым сердцем и безупречной репутацией, чьи знания и опыт были отточены годами практики. Он искусно помогал людям появиться на свет и покинуть его, давал мудрые советы молодым матерям в борьбе с детской хворью и находил слова утешения для взрослых пациентов, делая вид, что разбирается в их проблемах, хотя в обычной жизни он никогда бы не стал этого утверждать. С момента моего приезда в Космополис между нами установились приятельские отношения. Я был уверен, что могу на него положиться и что он с сочувствием и деликатностью поможет мне решить мою сложную проблему. Это была единственная ошибка, допущенная мной за все время моих злоключений, и именно из-за нее теперь я вынужден готовиться к позору, публичному осуждению, а возможно, и к чему-то еще более страшному. Ранее я замечал явные признаки неприятия, с коим в Космополисе восприняли «похищение» Юноны и самоубийство Урсулы Клэйборн, казавшееся в отсутствие иных объяснений прямым результатом моих дурных действий, но я не осознавал и недооценивал всей силы этих чувств.

Доктор Фишер принял меня сдержанно, строго и будто даже несколько