Читать книгу - ""Фантастика 2025-31". Компиляция. Книги 1-27 - Роман Корнеев"

понемногу выпихнули в сторону одного из ближайших домиков, стайка баб и мальчишек теснилась в углу у крыльца, куда их загнала пара жандармов. Один, потерявший в этой свалке форменную шапку и оттого озверевший, давил конем, орал что-то неразборчивое и лупцевал сверху крест-накрест шашкой плашмя. Пацаны пытались сжаться, бабы голосили, но с каждым ударом кто-то падал или оседал на землю, пытаясь закрыть руками хотя бы голову.

– Уйди, окаянный! – закричала работница, прикрывая двух ребятишек раскинутыми руками, и тут же упала, держась за рассеченное лицо ладонью, между пальцев которой брызнула кровь. Первобытный ужас сковал было меня, но мелькнувшая мысль: «Хотел бороться за светлое будущее? На вот, борись!» – пробила ступор, и я бросился вперед, еще не понимая, что буду делать. Я схватил жандарма за портупею и что было сил заорал:

– Прекратить! Немедленно прекратить!

Жандарм обернулся ко мне белым от бешенства лицом и замахнулся, я отпустил ремни и по наитию со всей силы поддал его под сапог, выбивая из седла. Он вцепился в повод в попытке удержаться, но завалился на бок и грохнулся оземь. Но тут второй жандарм ловко развернулся с конем и врезал мне наотмашь.

* * *

Родившийся в 1890 году Митька выжил, несмотря на голод 1891 года, крепко ударивший по их Шершневу, да и по всей России. Отец, балагур и рассказчик, не крестьянствовал, как и многие мужики вокруг, а жил с отхожих промыслов, все больше землекопом или каменщиком – и в Мосальске, где строили мелкие рогожные да пеньковые фабрики, и даже в самой Калуге. Да и Белокаменная была рядом, потому сеяли в деревнях все больше коноплю, шедшую на пеньку, паклю да масло, вот с заработков и пережили неурожай.

Мать с молодости считали первой певуньей на деревне, и к шести годам Митька знал все ее песни, да и как не знать, если пела она долгими зимними вечерами за рогожным станом, а он крутился рядом, стараясь хоть чем-то помочь. Рогожи выделывали почти в каждой избе, кое у кого и станов стояло не один, а два, натканное собирали местные оборотистые мужики и сдавали на фабрички, откуда конопляная продукция расходилась по всей России.

От отца Митька выучился хорошо плясать, сопровождая свои танцы присловьями да прибаутками, от матери – песни играть. Потешного мальца часто звали на деревенские свадьбы, откуда он приносил поначалу пироги, а потом и пятаки, а то и гривенники, коли дом был побогаче. Так оно и шло лет до семи, когда отца на стройке придавило сорвавшимся бревном и он в три дня угас.

После похорон в дом зачастили черницы-монашки, узнали о Митяевых плясках да песнях и преисполнились жалостью к мальцу, «губящему свою душу». Наставлять на путь истинный повели в темную курную баню, наговорили всяких страшилок, а под конец, засунув мальчишке за пазуху жабу, выскочили в предбанник и завыли по-звериному. Митяй сомлел и больше часа провалялся в обмороке, а когда оклемался, плясать да петь перестал, так вот подействовало «вразумление». Пришел конец и тем невеликим копейкам, которые он приносил в дом.

Прокормить пятерых детей было ой как непросто, несмотря на то что старшая сестра, двенадцатилетняя Матрена, помогала с утра до вечера у рогожного стана. Мать все больше задумывалась о том, чтобы отдать девятилетнюю голубоглазую Дашу портнихе в учение.

В дом несколько раз приезжали незнакомые люди, о чем-то говорили с матерью и наконец, ближе к весне, появилась круглая старушка в городском пальто с меховым воротником. Умильно улыбаясь, она высыпала на стол горстку каменно-твердых пряников и слипшихся леденцов и, пока Митяй с сестрами и братишкой делили это нежданное богатство, отсчитала матери денег и велела Даше собираться. Мать при прощании плакала, сестренка тоже размазывала слезы по круглому лицу и пухлым губам, так вот и увезла старушка Дашу со всем ее нехитрым скарбом на станцию.

Больше Митяй сестру не видел.

Конец 1897 года

Ни о какой плавности хода не приходилось и мечтать, вагон шарахало на стыках и стрелках так, что будь здесь знаменитый железнодорожный чай в подстаканниках, одна половина пассажиров облилась бы, а вторая разбила себе губы. По этой же причине не водилось еще и вагонов-ресторанов, зато на каждой станции были кубовые, где пассажиры третьего класса могли набрать кипятка, а для первого и второго классов – буфеты, где во время продолжительных остановок можно было весьма недурно перекусить.

А в окне показывали не сильно приглядный сериал «Россия – бедная страна». Причем эта бедность и неустройство проявлялись не только в страдавших от выкупных платежей центральных губерниях, но и в казачьих областях, где никаких выкупных отродясь не было – и на Дону, и даже на благодатной Кубани. Исправные дома и заборы попадались куда реже, чем некрашеные, покосившиеся, разломанные или вросшие в землю. В отличие от той же Европы, где на каждый квадратный метр было вложено золота в десятки, а то и сотни раз больше, редконаселенная Россия не выработала еще привычку относиться к окружающему с заботой. Да и то, крепостное право отменили менее сорока лет назад, полным-полно было вокруг тех, кто начинал свою жизнь в качестве «живой вещи». Так что вечная неухоженность, даже слегка прикрытая свежим снегом, прямо-таки бросалась в глаза. В поезде я оказался до того, как успел залечить след от шашки, поскольку новороссийский полицмейстер сообщил Зубатову, что для маленькой операции по легализации «инженера Майкла Скаммо» все готово, требуется только мое личное присутствие. Чтобы не затягивать на лишний месяц, нужно было успеть до Рождества, вот я и отправился путешествовать к морю по российским железным дорогам в вагоне второго класса с пересадкой в Екатеринодаре.

Унылые картинки еще больше укрепили меня в том, что гражданской войны надо избежать любой ценой, иначе и без того невеликий уровень жизни уйдет в ноль, а местами и в минус. Нет, я и раньше это знал, но вот увидел и прочувствовал только сейчас.

Глядеть в окно непрерывно было тяжело, я перемежал это малополезное занятие изучением немецкого, в котором делал изрядные успехи, не в последнюю очередь благодаря Варваре.

В Новороссийске меня с подачи полицмейстера вывели на почетного консула САСШ, местного негоцианта Триандафилиди. Он оказался моим полным тезкой – Михалисом Димитриосом, да еще и крупным акционером цементного завода, на который у меня было поручение от Бари, взявшегося за бетонную тему всерьез. При знакомстве мы порадовались совпадению имени и отчества, а после визита на завод и обеда в ресторане, на который я пригласил консула, я