Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

казалось важным поговорить с ней до того, как начну расспрашивать отца. Вчера она недвусмысленно дала понять, что в семейном споре скорее на моей стороне, чем на стороне второго родителя. Если удастся окончательно перетянуть её на свою сторону, возможно, получится продавить отца на некоторые уступки.

В пылу ссоры кажется правильным уйти в ночной сорочке и домашних тапочках, зато с гордо поднятой головой. Но когда эмоции утихают, здравый смысл берёт верх — и то, что казалось достоинством, превращается в истеричную глупость. Долго ли я проживу в таком случае? Вряд ли. Замерзну и умру в подворотне в первую же ночь — максимум во вторую.

А я помирать не хочу. Раз судьба дала мне второй шанс, значит, всё это было не просто так. Значит, я должна попробовать прожить лучшую жизнь здесь, в этом мире. Значит, нужно не хлопать дверями и не задирать нос, а убедить отца поступить так, как мне хочется. Я хотела остаться в городе, найти работу, а потом съехать от родителей.

— Груня, — позвала я сиделку.

Она тут же оказалась рядом, приобняла за спину — будто испугалась, что я сейчас упаду — и с тревогой заглянула в глаза. На миг показалось, что она сейчас подхватит меня на руки и унесёт в кровать. Я поторопилась её остановить:

— Всё хорошо. Я в порядке.

Груня тут же выпустила меня и отступила.

— Скажи, моя матушка дома? Никуда не ушла?

— Да, госпожа, — тут же отозвалась Груня. — Вашей матушке нездоровится, и она не выходит из комнаты. Пётр Андреевич к вам только на миг заглянул и с самого утра сидит возле госпожи.

— Что с ней?! — встревожилась я и открыла глаза.

Я не играла, не притворялась — мне на самом деле было жаль несчастную Ангелину Егоровну. И не только потому, что мне так нужна была её помощь. Не только…

— Не знаю, — пожала плечами Груня. — Вроде бледная немощь…

«Бледная немощь?! — подумала я. — Что это вообще такое?»

Порылась в памяти, пытаясь найти хоть что-то похожее в списке болезней, известных обывателю, но безуспешно.

С трудом поднявшись (хорошо, что повседневные платья без корсетов — иначе бы сейчас не встала), я приказала:

— Отведи меня к матушке.

ГЛАВА 14

Ангелина Егоровна лежала в постели и на самом деле выглядела той самой «бледной немощью». Она даже не открыла глаза, когда я вошла — кажется, спала. Рядом с ней, читая тонкую книжку с серой обложкой, на деревянном стуле сидел доктор.

— Пётр Андреевич, что с ней? — я тихонько, на цыпочках подкралась к нему и замерла, схватившись за высокую спинку стула.

— Ничего страшного, Лариса Дмитриевна, — так же шёпотом ответил он. — Всего лишь бледная немощь. Вашей матушке нужно немного отдохнуть.

Я была настолько уверена, что Груня брякнула какую-то ерунду, что даже немного растерялась:

— Что-то не припомню такую болезнь.

Доктор, не меняя позы, поднял на меня взгляд и, глядя поверх круглых очков, сообщил:

— Это неудивительно, Лариса Дмитриевна. Потому что ваша матушка не больна. А вот ваша собственная болезнь очень быстро прогрессирует, и с каждым днём память всё больше будет подводить вас. Именно поэтому я настоятельно рекомендовал Дмитрию Анатольевичу отправить вас в лечебницу немедленно, чтобы замедлить процесс. Использование электрического тока показывает очень хорошие результаты в случаях, подобных вашему.

Он потряс книжкой, не замечая, что после этих слов меня непроизвольно передернуло от вспыхнувшей к нему неприязни. И этот доктор мне нравился?!

— Да вы просто садист! — вырвалось у меня. Но я не стала извиняться. Наоборот, дала волю эмоциям, позволяя себе говорить всё так, как чувствовала: — Это совершенно дикая и отвратительная жестокость по отношению к людям! Издеваться над беспомощными пациентами, пропуская через их тела электрический ток, и называть это безобразие лечением могут только полные отморозки, не знакомые даже с зачатками медицины! И вообще…

— Лариса?! — мать открыла глаза, перебив мой возмущённый вопль и не позволив сказать то, что рвалось с языка. А рвалось оттуда откровение о том, что такое лечение через сто лет получит название «карательная психиатрия», потому что убивает людей гораздо быстрее, чем их болезнь. — Девочка моя… Как ты?

Её голос был тих и слаб. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, а в глазах сияла тихая радость.

— Хорошо, — голос на миг дрогнул, выдавая вспыхнувшую внутри жалость. Злость на доктора и желание высказать ему всю правду моментально схлынули, не оставив ни следа. — Я хотела бы поговорить с вами наедине…

Ангелина Егоровна бросила извиняющийся взгляд на Петра Андреевича, и тот мгновенно всё понял. Степенно поднялся, заложил страницу закладкой и положил книгу на стул, безмолвно сообщая нам, что выходит лишь на минуточку. Поклонившись, он вышел.

Мы остались одни.

— Лариса, — матушка слабо улыбнулась, — я так рада, что тебе лучше… Мне больно было видеть тебя слабой.

— Со мной правда всё хорошо, — улыбнулась я. — Но я хотела бы задать вам несколько вопросов по поводу отъезда в поместье…

Но матушка поняла всё не так. Она высвободила руку из-под одеяла и обхватила мою ладонь сухими, прохладными пальцами.

— Девочка моя, мне жаль… Но для тебя это лучший вариант. Я не хотела бы, чтобы отец отправил тебя в лечебницу… Они убили мою мать, — повторила она то, что я уже знала. — И не беспокойся. У меня есть кое-какие сбережения — тебе хватит на пару лет экономной жизни. А потом Ольга вернётся из пансионата, и мы сможем выделить тебе ежемесячное содержание…

Столько искренней заботы и материнской любви было в этих словах, что у меня сами собой увлажнились глаза, а сердце забилось от чего-то тёплого по отношению к женщине, родившей меня в этом времени и в этом мире. Я шмыгнула носом… и неожиданно нагнулась, обняв её за плечи. Прошептала, уткнувшись лицом в мягкие, чуть подернутые сединой волосы, от которых слегка пахло лавандой:

— Спасибо…

Я и правда была ей бесконечно благодарна. Теперь я более-менее знала историю моей новой семьи и понимала, сколько значит для них возможность поддерживать тот уровень жизни, который привычен и уважаем в кругу друзей и знакомых.

Всё точно, как у нас. Если кто-то из знакомых живёт бедно, но при этом у них дома чистота и порядок, все одеты в приличную, пусть даже