Читать книгу - "Режиссер из 45 III - Сим Симович"

спине пробежал холодок. Не от страха, а от предвкушения. Он знал, что этот фильм станет легендой. Не потому, что он из будущего, а потому, что сейчас, в этом кабинете, творилась настоящая магия. Магия человечности.

— Степа, — сказал он тихо, когда все уже начали собираться домой. — Завтра проверь тот объектив, полтинник, про который Краус говорил. «Планар». У него особый рисунок. Мягкий, как акварель.

— Проверю, Володя. Я его уже почистил. Линза как слеза.

— Спокойной ночи, мастер.

Владимир остался один. Он выключил верхний свет, оставив только лампу. За окном шел снег, засыпая руины Берлина, делая их чистыми и белыми, похожими на чистый лист бумаги, на котором завтра им предстояло написать первую главу новой истории.

Глава 5

Первый съемочный день начался не с хлопушки и не с команды «мотор», а с тишины. Это была особая, звенящая тишина, которая наступает перед тем, как огромный, сложный механизм, состоящий из сотен деталей, человеческих душ и технических приспособлений, делает первый вдох. Квартира учителя Мюллера на Данцигер-штрассе превратилась в осажденную крепость, только осаждали ее не солдаты, а кинематографисты. Окна были затянуты плотной черной материей, чтобы создать эффект вечера, хотя на улице стоял серый, промозглый полдень. Десятки кабелей змеились по полу, огибая стопки книг, и уходили куда-то вниз, в колодец двора, к рокочущему генератору, который Рогов выменял у военных связистов за два ящика тушенки.

Владимир стоял у камеры. Это был тот самый «Аррифлекс», легкий, верткий, способный стать продолжением руки оператора. Степан, насупленный и сосредоточенный, проверял фокус. Он крутил кольцо объектива с такой нежностью, словно настраивал скрипку Страдивари, а не стальной механизм. Старик Краус, назначенный главным консультантом по свету, колдовал в углу с небольшим прибором, пытаясь добиться того самого рембрандтовского полумрака, о котором просил режиссер.

В кресле сидел герр Мюллер. Он был в своем старом твидовом пиджаке, с книгой на коленях. Его руки с пергаментной кожей слегка дрожали, выдавая волнение, но лицо оставалось спокойным. Он не играл. Он просто ждал, когда эти странные русские и их немецкие помощники закончат свои приготовления и позволят ему делать то, что он умел лучше всего — читать.

— Внимание, — тихо сказал Владимир. Голос его прозвучал неожиданно громко в этой ватной, пыльной тишине. — Мы не играем сцену. Мы живем одну минуту жизни. Герр Мюллер, забудьте про камеру. Представьте, что за окном сорок четвертый год. Бомбежка. Стены дрожат. Вам страшно. Но у вас в руках Гейне. И пока вы читаете, бомбы не могут вас достать. Вы в домике. Понимаете?

— Я понимаю, — кивнул старик. Он поправил очки и открыл книгу. Страницы зашуршали — сухой, уютный звук, напоминающий о мирной жизни.

— Камера, — скомандовал Владимир.

— Идет, — отозвался Степан, прильнув к окуляру. Характерный стрекот механизма наполнил комнату. Этот звук был похож на стрекотание кузнечика — звук лета, жизни, непрерывности.

— Начали.

Мюллер начал читать. Сначала его голос был тихим, срывающимся. Он читал «Лорелею». Стихи, которые нацисты пытались объявить народными, чтобы не упоминать имя еврея Гейне. Но Мюллер читал их как молитву, возвращая словам их истинного автора.

— Не знаю, о чем я тоскую, покоя душе моей нет…

Владимир следил не за актером, а за группой. Он видел, как замер молодой Вернер, держащий микрофонную удочку над головой старика. Видел, как опустил руки осветитель Ганс, забыв о тяжелом штативе. Даже Степан, который обычно во время съемки превращался в кусок кремния, вдруг моргнул, словно ему в глаз попала соринка.

Магия кино рождалась здесь и сейчас. В этой пыльной комнате, среди руин, старый немец читал запрещенные стихи, а русский солдат, прошедший от Волги до Шпрее, снимал это на пленку, стараясь не упустить ни одной морщинки на лице чтеца. В этот момент не было победителей и побежденных. Были только люди, объединенные искусством.

— Стоп, — тихо сказал Владимир, когда Мюллер дочитал строфу. — Снято.

В комнате повисла пауза. Никто не двигался. Казалось, эхо стихов все еще висит под потолком вместе с сигаретным дымом. Потом Краус, стоявший в тени, громко высморкался в огромный клетчатый платок.

— Это было… профессионально, — проворчал он, пряча покрасневшие глаза. — Свет лежал идеально.

Степан оторвался от камеры. Он посмотрел на Мюллера долгим, изучающим взглядом, потом неожиданно показал ему большой палец — жест, понятный без перевода.

— Здорово, отец. Душевно. Я ни черта не понял по-немецки, но пробрало. До печенок.

Мюллер улыбнулся — робко, смущенно, словно школьник, получивший отличную отметку.

— Вы думаете? Я не слишком… театральничал?

— Вы были настоящим, — ответил Владимир, подходя к нему. — Спасибо. Готовимся к следующему кадру. Теперь крупный план рук.

Работа закипела с новой силой. Но теперь в движениях группы появилась какая-то особая легкость и согласованность. Исчезло напряжение первых часов, тот невидимый барьер, который разделял своих и чужих. Общее дело, если оно настоящее, плавит лед быстрее любой ацетиленовой горелки. Немцы видели, что русские не командуют свысока, а работают наравне, таская тяжелые штативы и катушки с кабелем. Русские видели, что немцы понимают их с полуслова, ловя каждый жест оператора.

К обеду Рогов объявил перерыв. Прямо во дворе-колодце, на расчищенном от кирпичей пятачке, накрыли импровизированный стол. Из недр роговского «Виллиса» появились термосы с горячим супом, хлеб, нарезанная толстыми кругами краковская колбаса и даже несколько бутылок трофейного рислинга — «для кровообращения», как выразился продюсер.

Обедали все вместе. Мюллер, спустившийся из своей квартиры, сидел рядом со Степаном. Вернер что-то оживленно обсуждал с Гансом, размахивая куском хлеба. Владимир наблюдал за этой картиной, жуя бутерброд, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это было то самое братство, о котором мечтали утописты, и которое здесь, на развалинах, вдруг стало реальностью.

— Знаете, — задумчиво произнес Краус, держа в руке стакан с вином и глядя на небо, проглядывающее сквозь зубчатый пролом в крыше соседнего флигеля. — Этот свет… такой мягкий, рассеянный. Он напоминает мне лето двадцать девятого года. Мы тогда снимали на озерах под Ванзее. Боже, какое это было время!

— Какое? — спросил Владимир, подвигаясь ближе. Ему было важно, чтобы они начали вспоминать. Память — это фундамент, на котором можно строить мост.

— Свободное, — вздохнул старик, и