Читать книгу - "Хитрец. Игра на Короля - Дана Юмашева"

Место, в котором я очнулась, было упоительно темным, а затхлый воздух его пропитался влажностью. Правое плечо нестерпимо горело; должно быть, меня разбудило именно это ощущение. Кроме того, драконовски болел затылок, и поначалу я с ужасом подумала, не произошло ли со мной нечто, подобное несчастью Кадвана. Но фортуна оказалась благосклонной: мое зрение не пострадало. Глаза, к которым вернулся их естественный оранжевый оттенок, скоро приспособились к полутьме. Из крошечного, размером в два портсигара, окошка лился свет, и оттуда же пробивался морозный воздух. Возможно, снаружи он был свежим, но здесь его переполняло гнилостное зловоние.

Я поняла, что лежала на некотором возвышении, не таком сыром, как земляной пол. Мою импровизированную койку можно было с легкостью назвать нарами, как помещение, в котором я оказалась – камерой. Нетрудно было также догадаться, кто затащил мое бессознательное тело наверх: напротив меня, опираясь спиной о стену, сидел Хитрец.

Очертания Фойерена были слабо различимы, но мне удалось его разглядеть. Одна нога его была согнута в колене, другая вытянута. Изувеченной, лишившейся перчатки правой рукой курьер держался за бок, на который несколько часов (или дней?) назад обрушились сокрушительные удары Дезире. Голова Фойерена чуть запрокинулась назад, и в тишине я слышала его громкое и размеренное дыхание: должно быть, сейчас Хитрец дремал.

– Фойерен… – негромким голосом позвала я.

Звуки, доносившиеся от стены напротив, прекратились. Убедившись, что меня слушают, я продолжила:

– Неужели мы так и закончим?

– Вот еще! – ухмыльнулся Фойерен, хоть и с трудом, в ответ. – Пока мы вместе, тревожиться тебе не о чем. Выберемся мы отсюда. А вот вызволять тебя из соседней камеры было бы утомительно, да…

Не знаю, храбрился ли Хитрец в тот момент или говорил честно, но мне наше будущее казалось куда менее отрадным. Так я была приучена – сомневаться.

Фойерен пересилил себя и, подтащив левую ногу поближе к себе, затянул на ней ремешки потуже. Конструкция из металла и кожи вновь удерживала сломанную кость в естественном положении.

– Но почему Дезире совершил такую оплошность – бросил нас гнить сюда вместе?

Хитрец зашелся глухим, булькающим смехом:

– Из вежливости, полагаю.

– Однако от вежливой беседы, – угрюмо заметила я, – Король Желаний отказался.

– И в этом я его понимаю. Сложно быть доверчивым, когда каждый второй хочет получить за твою голову вознаграждение, – не будь Фойерен избит, здесь он непременно пожал бы плечами. – Но Дезире должен был смекнуть, что нас с тобою не посылали для его убийства… И к тому же я не думаю, что мы сейчас действительно нужны Королю Желаний. Устранять нас ему тоже нет нужды: уж поверь, если бы Дезире захотел, мы бы уже взирали на него с того света. Но не мог же он просто отпустить нас! Он предпочел бы просто забыть о нашем существовании… следовательно, чего ему заботиться об отдельных камерах.

– И куда же он нас приволок?

– Если бы я знал! Мы по-прежнему где-то в Цесс, и здешняя тюрьма похожа на частные казематы; это единственное, что я могу сказать. Полагаю, Дуакрону просто экономически невыгодно вывозить нас отсюда…

– Но нам-то уж точно выгодно спасать себя!

– Мы должны пробыть здесь хотя бы неделю, – флегматично заявил Фойерен. – Сейчас я слишком слаб, чтобы бежать. И обижен. Могу же я обидеться, в конце концов! И за клеймо на плече – в особенности.

Хитрец, кстати сказать, очень ревностно относился к целостности своего тела.

Только со слов Фойерена я поняла, почему мое собственное плечо так горело и пульсировало. О Сетш, клеймо, новообретенное выжженное уродство!.. С трудом поднявшись на ноги, я подошла к оконцу и попыталась извернуться так, чтобы рассмотреть под скудным светом, что сотворили со мной люди Дезире Дуакрона.

Все предплечье покрыла запекшаяся кровь, и взгляд на нее вызвал еще большее недомогание. Проглядывавшие под тонкой кровяной коркой выжженные борозды намекали о местоположении будущих шрамов. Это была старинная метка рабов: круг, пересеченный пятью параллельными наклонными линиями, поверх которых прямо посередине проходила шестая, горизонтальная. Окружность олицетворяла человека, пять линий – это пять ипостасей невольничества: тело, душа, этот мир и загробный, а также рабство, которое будет передано детям. Навеки, как предвещала последняя, шестая линия, означавшая течение времени.