Читать книгу - "Раб - Дмитрий Лим"

сил не было. И тут я почувствовал удар плетью. До сих пор мне везло, и наказание доставалось тем, кто рядом…

Острая боль обожгла спину. Я вскрикнул и попытался отползти, но орм был неумолим.

— Сука, ты чё творишь⁈ — орал я. — ПЕРЕСТАНЬ!

— Сквор! Тупой сквор! — плеть хлестала снова и снова, с каждой секундой усиливая боль. В глазах быстро потемнело — я потерял сознание…

Очнулся я от дикой боли в спине и ломоты во всем теле. Лежал на боку, и голова гудела, словно улей, а перед глазами плыло изображение мира: увидел над собой хмурое небо и кусок столба, который отчётливо двоился, почувствовал, как холодный ветер пробирает до костей. Я валялся на голой земле, привязанный за руку к тому самому столбу, который уже успел стать мне почти родным.

Попытался пошевелиться, но резкая боль в спине заставила замереть, подождать… Постепенно сознание прояснялось, и я начал вспоминать произошедшее: навоз, плеть, крики… Ормы. Твари! Эти воспоминания вызвали новый прилив ярости и отчаяния. Как же я их ненавидел!

Рядом со мной сидел Норк, его лицо было обеспокоенным. Заметив, что я очнулся, он подполз ближе и что-то забормотал на своём языке. Пусть не сразу, но я начал разбирать знакомые слова: он рассказывал о том, что произошло после того, как я потерял сознание.

Когда меня избивали, ещё двое из нашей «пятёрки» рабов попали под раздачу. Упали, как и я, только уже не смогли встать. Они были сильно старше меня и слабее. Им перерезали горло.

В некотором роде это двойное убийство спасло меня от смерти: поскольку я не сопротивлялся, а «убыток» в хозяйстве случился серьёзный — потеря двух обессилевших рабов увеличивала нагрузку на оставшихся, — меня добивать не стали. Не из жалости, а из расчёта.

Норк говорил об этом спокойно: явно был привычен и видел ещё и не такое. Слов для беседы нам почти хватало: я ощутимо продвинулся в последнее время, интуитивно уловив в языке некие алгоритмы и немного нарастив словарный запас. Сегодня за весь рассказ было чуть более десятка незнакомых мне понятий. Но когда он говорил в обычном темпе — я понимал не сразу. Требовалось время на осознание, на «внутренний» собственный перевод речи.

После этого старик подвинул мне мою миску, наполненную едой. Надо сказать, подвинул не без внутреннего сожаления: последнее время я съедал больше половины этого омерзительного варева сам. Желудок привык, поняв, что деваться ему некуда: другой еды не будет. Пусть это месиво по-прежнему было гадостно на вкус, но силы худо-бедно поддерживало.

Понимая, что Норк мог бы и сожрать это без меня, я щедро вывалил в его миску половину жорева и, привычно морщась, отхлебнул жижу, чтобы угомонить вечно голодный желудок…

Каждое движение давалось с диким трудом и сильной болью: «Если раны загниют — мне хана…»

Я всё ещё хотел жить и потому, пусть и кряхтя, улёгся поудобнее и дохлебал ужин. Состояние отупения всё ещё не отпускало:

— Получается, — я заговорил вслух сам с собой, — я всё ещё жив… Но как в том анекдоте… А нахера мне такая жизнь⁈

Старик смотрел на меня с некоторым недоумением, не поняв ни слова из моей речи, но я заткнулся и продолжил молча: «Я не должен жить как скотина! Я должен что-то придумать, что угодно, чтобы изменить условия…»

Осознание того, что я мог вот-вот сдохнуть, отрезвило меня мощно. Попытался сесть, только сил совсем не было, потому улёгся на живот — так спина меньше болит. Сколько я тут уже? Месяц? Два? Сколько я смогу протянуть в таком состоянии, находясь хрен пойми где?

До банального: я не могу сбежать. Сил — нет. Тело — на последнем издыхании. Местность — неизвестна. Мне некуда бежать. Мне некуда идти. И что же мне остается?

Жить… вот, что я хочу. Я хочу выжить, но не как скотина в чьём-то стаде!

Норк что-то бормотал, тыкал пальцем в небо и качал головой. Я, с трудом фокусируя взгляд, попытался понять, что он хочет. Потом до меня дошло: он показывал на солнце, как бы отсчитывая дни. Два пальца… два дня!

Я провалялся без сознания целых два дня! И он, Норк, всё это время был рядом. Его обеспокоенное лицо, лихорадочный блеск в глазах — всё говорило о том, как рад он моему пробуждению.

С трудом перекатившись на бок и непроизвольно постанывая от боли, я попытался приподняться, опираясь на локоть. Норк тут же подполз, подхватил меня под руку, помогая сесть. Он слабее меня, но его помощь оказалась неоценима.

— Гад? — спросил он меня. — Гад гос?

— Какой нахер гад, — прохрипел я, чувствуя, как в глотке сухо. — Сам ты гад… или… чё там про небо?

— Нон гад?

Голова раскалывалась. Я ощущал привкус крови во рту и, сплюнув, увидел тёмную, почти чёрную массу.

«Гад… нон гад… Что он несёт?»

Я попытался сфокусировать взгляд на Норке. Его широкое плоское лицо с маленькими, глубоко посаженными глазами выражало искреннее беспокойство. Но что значит «гад»? Это ругательство? Или пытается узнать, всё ли со мной в порядке? Я не понимал его и не знал, что он хочет услышать в ответ.

Норк вновь что-то быстро заговорил, тыча пальцем сначала в меня, потом в других рабов, прикованных к столбам по периметру этого мрачного места. Они все были измождены и истощены, многие с кровоподтеками и свежими ранами.

«Они тоже гады?»

Затем он сложил пальцы так, как это делал я в детстве, изображая человека, и начал ими перебирать, будто они куда-то шли. Потом он обхватил себя руками, дрожа всем телом.

«Холодно? Он хочет сказать, что нам всем будет холодно?»

Заметив мое замешательство, Норк снова заговорил, на этот раз медленнее и отчетливее, будто объяснял что-то совсем маленькому ребенку. Он показывал пальцем на небо, которое было затянуто серыми тяжелыми тучами, потом опять на рабов, пританцовывая и обнимая себя руками.

Постепенно до меня начало доходить. Он пытался предупредить меня: будет холодно, возможно, даже очень холодно.

— Гад! — указал пальцем в небо старик, а затем вновь начал «ёжиться». — Гад!

«И? Чё ты хочешь?»

Я попытался собрать мысли в кучу. Холод… Да, это логично. Судя по тучам, надвигался дождь, а может, и что-то похуже. Мы сидим здесь, под открытым небом, прикованные к столбам. Никакой защиты от стихии.

— Холодно будет, — пробормотал я скорее себе, чем Норку. — Понимаю.