Читать книгу - "Наблюдатели - Ада Ленц"

Ада Ленц

Наблюдатели

— Нельзя жить ни прошлым, ни будущим, потому что ни того, ни другого мы по сути не знаем, — Адам Петрович смотрел на меня, по-птичьи склонив голову на бок. — Или вы в самом деле считаете, что прошлое, я подчёркиваю, ваше прошлое известно вам от и до?

Он уставился на меня немигающим взглядом, ожидая ответа. Спорить не хотелось. Уже давно я утратил юношескую привычку спорить, с жаром доказывая свою точку зрения, не всегда, впрочем, правильную. К тому же в словах старика чувствовалось зерно истины.

В детстве я любил читать. Мне очень нравилась одна книга, единственным недостатком которой было то, что главной героиней автор сделал девочку. Этот факт печалил меня лишь потому, что я не мог поделиться своим восторгом от чтения с другими мальчишками.

Начиналась она так: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тринадцать лет. Это уже очень порядочно. И за всю мою жизнь у меня не было ни приключений, ни увлечений и вообще никаких интересных случаев…»

Я хорошо запомнил эти слова, повторяя их про себя время от времени. Они единственные очень подходили к моей жизни. Даже сейчас я могу сказать: «Теперь я уже могу судить окончательно, что жизнь мне не удалась. Сегодня мне стукнуло полных тридцать пять лет... ну, и дальше по тексту».

Казалось, прошлое чисто и прозрачно, изучено до мельчайшей детали, конечно же скучной и обыденной, но где-то в глубине сознания копошилась назойливая мысль, что память меня подводит, скрывая в подсознании нечто важное, прорывающееся порой наружу яркими вспышками: руки, голос, бесконечный снег за окном, дети, тянущие санки с бесформенным грузом, кукла на подоконнике. Воспоминания будто бы мои и в то же время чужие.

Адам Петрович не отрывал от меня взгляда, и я сказал только для того, чтобы хоть что-то ответить:

— Про моё прошлое мне всё известно. Я мог забыть какие-то мелочи, но главное я помню хорошо.

Старик улыбнулся, обнажив неровные жёлтые зубы.

— Друг мой, вы ещё так молоды, так наивны. Когда-то и я был таким же. Но это пройдёт. Всё проходит.

Адам Петрович старомодно поклонился и ушёл. Мама сразу же набросилась на меня с упрёками.

— Саша, как ты мог нагрубить такому человеку?

— Разве я сказал что-то грубое?

— Нет! Но твой тон!

Маме всегда казалось, что я не умею владеть голосом. Постоянно упрекала меня за грубость, которой я и не замечал.

— Кстати, где ты отыскала этого странного старика? — поинтересовался я.

— Боже мой, Саша, он вовсе не странный!

— К тому же староват для тебя, не думаешь?

Мама рассмеялась и шутя хлестнула меня по плечу полотенцем:

— Ну, и шутник же ты!

Отец умер семь лет назад. Мама оставила квартиру, в которой мы жили вдвоём и поселилась на даче. Я очень её любил и, стыдно признаться, в начале разлука далась мне нелегко, но потом я понял, что мамина любовь действовала на меня удушающе.

— Между прочим, у Адама Петровича очень симпатичная внучка, — с намёком произнесла мама. — Жалко, что вы разминулись.

Ясно. Очередная попытка устроить мою личную жизнь, которая на самом деле и так неплохо себя чувствовала. Но по мнению мамы девушек я менял слишком часто и даже при длительных отношениях не желал ставить штамп в паспорте.

— Поэтому они тебя и бросают! — была уверена мама. — Женщинам нужна стабильность.

Как я уже сказал, желание спорить меня давно покинуло, поэтому я не стал развивать тему женитьбы, спросил только:

— Ты меня позвала познакомиться с Адамом Петровичем?

— Да нет же! Ты должен разобрать чердак. Он на меня давит.

— Как на тебя может давить чердак?

— Психологически! Как же ещё!

В чём-то родители были полными противоположностями. Отец не мог расстаться ни с одним предметом. Всё ему казалось нужным. Он хранил каждый гвоздик и каждый листок бумаги. Мама в вещах задыхалась и требовал отвезти их прочь. Отец и отвозил на дачу, складировал в сарайчике и на чердаке.

Сарай мама разобрала ещё в первое лето своего переезда, чердак так и остался нетронутым. Главным образом из-за лестницы, слишком крутой и узкой. Я и сам побаивался по ней подниматься, не говоря уже о том, чтобы спускаться по ней с коробками. Но ничего не поделаешь — надо.

Вечером я расположился на полу, разбирая принесённые с чердака вещи.

— Не на что там смотреть! — утверждала мама. — Выбрасывай, не глядя! Хлам сплошной!

Смотреть и в самом деле было не на что. Единственным ценным оказалась пара книг: тоненькая про цветик-семицветик, которую я не помнил и моя любимая, зачитанная до дыр «Тимур и его команда». Я раскрыл книгу Гайдара, провёл пальцами по знакомым страницам, вдохнул запах старой бумаги. На форзаце обнаружилась дарственная надпись: «Моему верному рыцарю Александру. Январь, 194...» Последняя цифра как и подпись были смыты водой.

Я не помнил этой надписи. Но перед глазами возникла вдруг подёрнутая пеленой времени картина: болезненно худая рука, медленно выводящая на странице каллиграфическим почерком округлые буквы.

— Странно, — сказала мама, заглянув в книгу.

— Очень странно, — повторила она и, подойдя к шкафу, достала с верхней полки точно такую же книгу. Она почти не отличалась от той, что я держал в руках. Только год издания лет на сорок позже и конечно же её форзац был девственно чист, точнее слегка желтоват.

— Кто такой этот Александр? — спросил я уверенный в том, что это просто мой тёзка. Ну, не мог же я в самом деле жить в сороковые годы прошлого столетия?

Мама пожала плечами.

— Наверное отец притащил. Вечно он всякий хлам притаскивал.

Я знал, что это неправда. Книги отец не любил, не читал и тем более не собирал. Тимура с командой и дарственной надписью я забрал домой. Время от времени листал страницы, пытаясь вспомнить, но память подкидывала лишь тонкую руку, выводящую надпись, да один раз прозвучал в голове незнакомый женский голос «Мне кажется, что я сплю».

Полгода спустя приехал Егор Михеев. Буквально вломился ко мне в шесть утра субботы. Привёз несколько бутылок вина и с гордым видом выставил их на стол.

— Настоящее, южноафриканское, — сказал он, лопаясь от радости. — Не то пойло, к которому все привыкли.

Пришлось пить вино, довольно мерзкое на вкус и слушать не менее противные речи Михеева. Егор был фотографом, очень даже неплохим, если судить по его работам,