Читать книгу - "Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер"

вызывающими привыкание, и фармацевтическими препаратами. Позднее эта дихотомия была закреплена в законе Гаррисона. Те вещества, которые назывались наркотиками, были запрещены, тогда как остальные, так называемые фармацевтические препараты, стали товарами на регулируемом рынке, доступном прежде всего белым представителям среднего класса. Но это оказалось палкой о двух концах, и по обе стороны этого разделения наносился значительный ущерб: с одной стороны были разрушительные и неэффективные войны против наркотиков, с другой стороны – отсутствие надлежащего контроля за оборотом препаратов. Рациональная наркополитика, учитывающая реальный вред, сумела бы найти баланс между превратно понятыми крайностями: по иронии судьбы ведомство Анслингера внесло свой вклад в сдерживание легальной торговли опиоидами среди белого населения в середине XX века, благодаря чему продажи оставались более или менее стабильными – но это была редкая удача, и долго она не продлилась.

Зато по сей день наши непоследовательные реакции на наркополитику отражают искаженное и неоднородное понимание зависимости: некоторые вещества мы признаем незаконными, другие – приемлемыми, а алкоголь и табак вообще не считаются наркотиками. Таким образом, пишет Херцберг, массовые посадки, с одной стороны, и опиоидный кризис начала XXI века – с другой[674] были просто-напросто двумя сторонами одной медали, характерными проявлениями системы, которая работала в точности, как задумано: предоставляла доступ к фармацевтическим препаратам как привилегию одним людям и использовала обвинения в наркопреступлениях для контроля над другими.

Однажды в суровую зимнюю пору 1955 года великий джазовый саксофонист по имени Сонни Роллинз сел на поезд из Чикаго до Лексингтона, где явился пациентом в Нарко. Как и многие молодые музыканты, он впервые попробовал героин, подражая своему кумиру, Чарли Паркеру[675]. Однако теперь Сонни, которого некогда прочили Паркеру в наследники, лишился даже своего саксофона. Роллинз прожил в Нарко несколько месяцев, с нетерпением ожидая улучшения. В Кентукки наступила весна, склоны холмов усыпали цветы, и в один из этих прекрасных дней Сонни узнал, что его кумир умер в Нью-Йорке. Тело его было так обезображено последствиями употребления наркотиков, что коронер оценил его возраст в 55–60 лет[676]. На самом деле ему было всего 34.

Роллинз, Паркер и бессчетное число других стали жертвами послевоенного героинового кризиса, который особенно сильно поразил джазовую среду: Билли Холидей, Майлз Дэвис, Джон Колтрейн и многие другие знаменитости страдали опиоидной зависимостью. Один историк как-то подсчитал, что до 75 % исполнителей бибопа в 1940–1950-х экспериментировали с героином[677]. Джерри Маллиган, знаменитый саксофонист и аранжировщик, участвовавший в записи альбома Дэвиса Birth of the Cool, однажды сказал: «Что ни говори, это была настоящая мясорубка»[678].

На контрасте с попустительским отношением к «фармацевтическим препаратам» реакция правительства на героиновую эпидемию была максимально жесткой. Анслингер призывал к ужесточению судебных преследований, что напрямую препятствовало развитию движения взаимопомощи среди зависимых: Анонимные Наркоманы тогда только начинали свою деятельность[679], и их попытки саботировались постоянным полицейским наблюдением и даже агентами под прикрытием, которые ходили на собрания. Анслингер участвовал в разработке закона Боггса от 1951 года и закона о контроле над наркотиками от 1956-го, которые стали кульминацией жесткого прогибиционизма: они вводили неоправданно долгие минимальные наказания за наркопреступления и даже, в определенных случаях, смертную казнь. К примеру, наказание по первому обвинению в употреблении и хранении каннабиса составляло от двух до пяти лет заключения и штраф в размере нескольких тысяч долларов[680].

Ужесточение контроля лишь подстегнуло социально-экономические факторы, лежавшие в основе эпидемии. Во время Второй великой миграции, пришедшейся на послевоенные годы, миллионы чернокожих американцев переселялись из южных штатов в поисках лучшей жизни, нормальной работы и спасения от законов Джима Кроу о расовой сегрегации, но повсюду – от Лос-Анджелеса до Чикаго и Нью-Йорка – чернокожим систематически отказывали в доступе к всеобщему изобилию. Дискриминирующая жилищная политика[681] вытесняла цветных «за красную черту», в неблагополучные городские районы, которые вскоре превратились во «внутренние города», или гетто. Чернокожим ветеранам не давали воспользоваться образовательными и жилищными возможностями, которые гарантировал закон о льготах для военнослужащих, а в жилищной политике дискриминация цветного населения происходила вплоть до уровня Федерального управления жилищного строительства. «Внутренние города» – этот термин появился как раз в то время – прозябали в нищете и безработице[682] и представляли собой идеальное сосредоточение потенциальных покупателей героина. После войны, когда восстановились торговые маршруты, потребление героина резко возросло, и вскоре он стал важнейшим товаром в скудной во всех остальных отношениях экономике гетто. Анслингер описывал ситуацию с уклоном в расизм, предполагая, что виноваты в ней сами чернокожие: «Рост составляет практически 100 % среди черного населения[683] полицейских округов, отмеченных самым низким социально-экономическим уровнем… Наркомания не возникает там, где дети происходят из хороших семей, где дом, церковь и школа действуют сообща». И единственным возможным ответом на проблему была, разумеется, очередная эскалация в войне против наркотиков.

В то же самое время свободное распространение фармацевтических препаратов причиняло немало вреда белым потребителям. Правоохранительные органы сосредоточили свои усилия на борьбе против каннабиса и героина, а потребление фармацевтических препаратов только росло. К концу 1940-х барбитураты успели стать главной причиной смертей от случайных отравлений[684] и отвечали почти за четверть всех госпитализаций в связи с отравлениями. И эта цифра продолжала расти на протяжении 1950-х и 1960-х. В 1962 году от передозировки барбитуратами умерла Мэрилин Монро. Ее смерть положила начало целой череде отравлений и самоубийств с помощью барбитуратов среди знаменитостей: Джуди Гарленд, Чарльз Джексон, Марк Ротко, Малькольм Лаури, Диана Арбус, Эди Седжвик и Джими Хендрикс. Примерно в то же время резко возросло употребление амфетаминов. К концу 1960-х один из 20 взрослых в Америке[685] употреблял амфетамины по рецепту и примерно один из 40 употреблял его в немедицинских целях – это были первые предвестники амфетаминовой эпидемии. Вскоре подоспели и другие, седативные препараты, и к началу 1970-х 5 % всех американцев[686] (а это около 10 миллионов человек) регулярно – то есть ежедневно на протяжении месяца и более – употребляли «Валиум», который производила и продавала компания Purdue. Женщин среди них было в два раза больше, чем мужчин.

Усилия, направленные на поддержание разделения между фармацевтическими препаратами и наркотиками[687], лишь усугубляли кризис здравоохранения по обе стороны этого разделения. Рынок фармацевтических препаратов не регулировался должным образом, и вместе с тем рос черный рынок героина: запретительные меры лишь подстегивали развитие организованной преступности, как это было и во времена сухого закона. Развитие этого неконтролируемого подпольного рынка некачественного героина и давление полиции опустошали и без того бедные черные