Читать книгу - "Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер"

деятельность. Эта передовица ссылалась на работу восходящей звезды в нейробиологических кругах, Норы Волков (ныне главы Национального института проблем злоупотребления наркотиками), которая недавно опубликовала резонансное исследование о дофамине в журнале Nature. В ней приводилось объяснение, каким образом наркотики, влияя на выработку дофамина, «захватывают систему вознаграждения в мозге, сформировавшуюся миллионы лет назад».

Концепция «захвата» мозговых контуров оказалась настолько влиятельной, что сегодня слово «дофамин» знают практически в каждом доме по всему миру. Метафора «захвата» используется повсеместно[278] – от просветительских роликов на ютубе до пресс-релизов ведущих институтов по исследованию зависимости, включая Национальный институт здравоохранения и Гарвардскую медицинскую школу. После двух десятилетий активного обсуждения в СМИ дофамин превратился в синоним удовольствия: «выброс дофамина» в мозгу считается причиной, по которой алкоголь, наркотики, уведомления из соцсетей и бодрящий глоток утреннего кофе приносят нам удовольствие. Биохакеры из Кремниевой долины даже устраивают себе «дофаминовый пост», воздерживаясь от любых действий, приносящих удовольствие, включая зрительный контакт, чтобы «перезагрузить свой мозг»[279].

Однако такое представление чрезмерно упрощает действительность. Молекула дофамина играет очень важную роль в формировании зависимости, а также в обучении и другой деятельности, связанной с внутренней системой поощрения, однако ее функционирование гораздо сложнее, чем это обычно изображают. В каком-то смысле популярные истории о дофамине опираются на уровень знаний 1980-х, не учитывая огромный научный прогресс, произошедший с тех пор. Во-первых, дофамин не «молекула удовольствия», он скорее связан с чувством желания, стремления к чему-то, а не наслаждения. После того как это было доказано серией экспериментов в середине 1990-х, даже Рой Уайз отказался от своей гипотезы[280], что дофамин отвечает за удовольствие. Во-вторых, выяснилось, что далеко не все наркотики «затапливают» мозг дофамином, стимулируя соответствующие контуры: Уайз работал в основном со стимуляторами, оказывающими мощное непосредственное воздействие на выработку дофамина, но каннабис и опиоиды, к примеру, не производят такого эффекта[281]. Если они и влияют на дофамин, то опосредованно, воздействуя на вышестоящие цепи, а не на саму дофаминовую.

В концепции «захвата мозга» дофамин выступает в роли «демона рома»: он вроде бы должен объяснить, почему наркотики обладают такой огромной силой[282], будто у них есть собственная злая воля, и потому они вызывают зависимость. Но на самом деле все обстоит не так: зависимость не развивается автоматически в результате употребления. У большинства людей, которые употребляют наркотики, в том числе крэк, метамфетамины и героин, не возникает серьезных проблем[283]. Исследования, длившиеся не одно десятилетие, показали, что лишь у 10–30 % людей, пробующих наркотики, возникают серьезные расстройства употребления. Наркотики как таковые не аддиктивны, они не вызывают зависимость сами по себе.

Наука может быть мощным оружием в руках общественных движений, а научные данные о разных веществах легко передергивать, чтобы поддерживать главенствующие предрассудки. Еще на заре движения за умеренность Бичер в своих «Шести проповедях» рассказывал медицинские байки[284] о том, что желудок является источником «приятных и болезненных вибраций для нервов» и «бодрости для ума», однако при регулярной стимуляции алкоголем его работа нарушается, возникает вакуум, который «ничто не может заполнить», и развивается фатальная привычка. Религиозные лидеры движения умеренности постоянно прибегали к помощи врачей, приводивших аргументы против алкоголя. В конце XIX века под влиянием этого движения был основан Департамент научного обоснования трезвости, который проверял школьные и университетские учебники и требовал, чтобы в них включали информацию о том, что алкоголь вызывает неконтролируемую зависимость и вреден в любых количествах[285]. Настоящие научные данные не играли роли – вся информация подгонялась под актуальную тогда концепцию одержимости. Наука привлекалась лишь для подкрепления утверждений, которые казались самоочевидными.

В 1990-х концепция «захвата» аналогичным образом отражала господствовавшие в то время социальные предрассудки. Само слово «захват» намекает на насилие и агрессию. (И отнюдь не случайно, что именно в конце 1990-х в обществе рос страх перед угоном автомобилей, захватом заложников и терроризмом[286]; в 1997 году Усама бен Ладен дал первое интервью для телевидения, а в Луизиане был принят закон, известный в народе как «Убей угонщика», позволявший водителям стрелять в любого, кого они заподозрят в намерении угнать их автомобиль.) Когда мы наделяем наркотик такой силой, мы демонизируем его и тем самым даем основания для самых жестких законодательных мер; антинаркотическая паника использовалась, чтобы оправдать карательную политику и войну против наркотиков. Как и старый миф об «огненной воде», утверждавший, что коренные американцы особенно уязвимы для алкоголя, эта новая история замалчивала истинные причины проблемы и жестокость методов борьбы с ней.

Эпидемия крэка скорее стала результатом ряда серьезных, взаимопересекающихся факторов, одним из которых было систематическое угнетение зависимых людей. Кварталы чернокожих и латиноамериканцев прозябали в нищете после десятилетий дискриминации и целенаправленного исключения этой категории населения из сферы процветания. Затем, как выяснили вышеупомянутые исследователи Кейс и Дитон, глобализация свободного рынка и безработица сильно ударили по чернокожему населению городов в 1970–1980-х – они стали первыми жертвами изменений в национальной и глобальной экономике. Их проблемы были предвестниками трудностей, с которыми столкнулись белые представители рабочего класса в 2000-х и которые стали основным социальным фактором развития крэковой и опиоидной эпидемий – растущего неравенства[287], оставлявшего за бортом менее квалифицированных рабочих.

Концепция «захвата» несет в себе риск дегуманизации. Да, в определенных обстоятельствах она приводит к большему состраданию: она помогла Биллу Мойерсу разобраться в проблемах своего сына, понять, почему у него постоянно случались рецидивы крэковой зависимости. Аналогичным образом журналистка Бет Мэйси в книге «Ломка» («Dopesick») описывает, как в последние годы общественным активистам удалось сформировать более сочувственное отношение к людям с зависимостью благодаря беседам о «захвате свободной воли»[288]. Однако это имело свою цену. В одном из выпусков Time за 1997 год, где впервые использовалось слово «захват», на обложке был карикатурно изображен первобытный «рыбочеловек»[289], бездумно заглатывающий пустой крючок. Вероятно, именно поэтому биологические объяснения психических расстройств отдают пессимизмом и безнадежностью: изображая людей пассивным субъектами, полностью порабощенными наркотиком, мы будто низводим их до низших форм жизни.

Этот пессимизм возник отчасти в результате распространившегося в XIX веке нарратива о пьянице. Все внимание было сосредоточено на том, чтобы предотвратить превращение здоровых людей в пьяниц, и почти никто не думал о том, как спасти тех, у кого уже есть проблемы с алкоголем. Какие-то попытки помочь людям отказаться от спиртного предпринимались, но в случае неудачи от них отказывались как от безнадежных. Один из сооснователей Американского общества воздержания Бичера высказался весьма категорично: «Все невоздержанные скоро умрут, и земля очистится от ужасного