Читать книгу - "Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа"

больше не сможешь смотреть на меня без отвращения.

— А если бы я приказал тебе пить?

— Тебе, вероятно, хочется унизить меня, — сказала я грустно, — единственным моим достоинством является то, что меня нельзя назвать неуклюжей… ты действительно хочешь, чтобы я лишилась и этого достоинства?

— Да, я хочу, — порывисто сказал он.

— Не знаю, какое тебе от этого удовольствие, но если ты так хочешь, налей мне вина. — И я протянула свой бокал.

Он посмотрел на бокал, потом на меня и вновь разразился смехом.

— Я пошутил, — сказал он.

— Все-то ты шутишь.

— Итак, ты утверждаешь, что тебя нельзя назвать неуклюжей? — начал он снова после минутного молчания, внимательно глядя на меня.

— Во всяком случае, так говорят.

— Значит, по-твоему, и я так думаю?

— Откуда я знаю, что ты думаешь?

— Давай выясним… что, по твоему мнению, я о тебе думаю и какие чувства к тебе питаю?

— Не знаю, — тихо сказала я, объятая страхом, — конечно, ты не любишь меня так, как я тебя люблю… пожалуй, я нравлюсь тебе, как может мужчине нравиться женщина, которая недурна собой.

— Ах, так ты воображаешь, что недурна собой?

— Да, — с гордостью подтвердила я, — я даже знаю, что красива… но что мне пользы от этой красоты?

— Из красоты не следует извлекать пользу.

Мы кончили обедать и осушили по два бокала вина.

— Вот видишь, — сказал он, — я выпил и не пьян. — Но блеск его глаз и беспокойные движения рук противоречили этим словам. Я посмотрела на него, вероятно, с надеждой. Он продолжал:

— Ты хочешь идти домой, а?.. Венера, связанная со своей жертвой…

— Что, что?

— Ничего, одна строка, к слову пришлась… эй, хозяин!

Он всегда вел себя чуть-чуть вызывающе, но умел все обратить в шутку. И теперь он весело спросил у хозяина, сколько с нас причитается, сунул ему в нос деньги, не поскупившись на чаевые.

— Это вам.

Потом выпил остатки вина и последовал за мною.

Мне хотелось как можно скорее дойти до дома. Я знала, что он вернулся ко мне неохотно, знала, что он презирал и ненавидел себя за то чувство, которое против воли погнало его ко мне. Но я надеялась на свою красоту, на свою любовь к нему, и мне не терпелось поскорее сразиться этим оружием с его враждебностью. Я чувствовала, что мною вновь овладела задорная решимость, я верила, что моя любовь победит его отвращение, порыв моей страсти сломит его упорство и он тоже полюбит меня.

Я шла рядом с ним по опустевшей в это послеполуденное время улице.

— Обещай мне, — начала я, — что когда мы придем домой, ты не попытаешься сбежать.

— Обещаю.

— И ты должен пообещать мне еще одну вещь.

— Что именно?

Я колебалась несколько секунд, а потом сказала:

— В прошлый раз все было бы хорошо, если бы ты не смотрел на меня в ту минуту таким взглядом, что мне стало стыдно… обещай мне, что никогда не станешь так на меня смотреть.

— Как «так»?

— Не знаю… таким неприятным взглядом.

— Я не умею смотреть по заказу, — ответил он спустя минуту, — но, если хочешь, я вовсе не буду на тебя смотреть… закрою глаза… ладно?

— Нет, не надо, — твердо возразила я.

— Тогда как же я должен смотреть на тебя?

— Как я на тебя, — ответила я, взяла его за подбородок и, продолжая идти рядом, показала, как надо смотреть: — Вот так… с нежностью.

— Ха-ха… с нежностью!

Когда мы поднимались по темной и грязной лестнице нашего дома, я невольно вспомнила светлый, чистый, белый дом Джи-зеллы. Я сказала как бы про себя:

— Если бы я жила не в этом домишке и если бы не была такой жалкой, как сейчас, я нравилась бы тебе, конечно, больше.

Он вдруг остановился, обхватил меня за талию обеими руками и искренне сказал:

— Напрасно ты так думаешь… уверяю тебя, это неправда.

Мне показалось, что в его глазах промелькнуло что-то похожее на симпатию. Он нагнулся и стал искать губами мой рот. От него сильно пахло вином. Я не терплю запаха винного перегара, но в ту минуту этот запах показался мне таким невинным, приятным и даже трогательным, как будто он исходил из уст неопытного мальчика. Кроме того, я поняла, что мои слова помогли мне невольно нащупать его слабое место. В ту минуту мне показалось, что я зажгла в его душе искорку любви. Впоследствии я поняла, что, обнимая меня, он не столько повиновался страстному порыву, сколько из самолюбия вынужден был терпеть этот своего рода духовный шантаж. Потом я часто нарочно прибегала к этому способу, обвиняя его в том, что он презирает меня за мою бедность и за мое ремесло, и всегда таким образом я добивалась своего; и чем дальше, тем все яснее понимала, что Джакомо человек разочарованный во всем и крайне нерешительный.

Но в тот день я еще не знала его так хорошо, как узнала позднее. И этот поцелуй обрадовал меня, как будто я одержала решительную победу. Я ограничилась тем, что слегка коснулась его губ как бы в благодарность за его поцелуй и, взяв его за руку, сказала:

— Ну, бежим скорее наверх!

Я весело и порывисто тянула его вверх по лестнице. Он молча позволил тащить себя.

Почти бегом я влетела в свою комнату, волоча его, как куклу, за руку с такой силой, что он ударялся о стены коридора. Едва мы очутились в комнате, я сразу же подтолкнула его в угол, прямо на кровать. И тут только я впервые заметила, что он был не только пьян, как и предсказывал, а пьян так сильно, что ему вот-вот станет плохо. Он сильно побледнел, с рассеянным видом тер свой лоб, а взгляд его был мутный и сонный. Все это я поняла в одну секунду, и меня сразу охватил страх, что ему и в самом деле станет худо и таким образом наша вторая встреча кончится ничем. Двигаясь по комнате и снимая с себя одежду, я в душе горько раскаивалась, что позволила ему пить. Но любопытно то, что мне даже не приходило в голову отказаться от его столь желанной для меня любви. Наоборот, я надеялась только на одно: что ему не так уж плохо, он не останется холоден к моим ласкам и что если ему будет дурно, то только после того, как мое желание осуществится. Я любила его по-настоящему, но так боялась потерять, что любовь моя становилась эгоистичной.

Итак, я притворилась, что не замечаю его опьянения, и, раздевшись, села