Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

и скажу судье, что нас тут заставляют набивать матрасы. А кто нам будет за это платить? За набивку матрасов платят деньги, а мне кто будет платить? Впрочем, спорить не будем, я эту работу сделаю, но вы переведете меня в сухую камеру. Я ее отмою, вычищу, набью матрасы, только дайте мне сухую камеру. Я видела, тут есть одна пустая, в которой никто не живет.

Начальник говорит:

— Нет, эта камера должна оставаться пустой.

— Почему это? — спрашиваю я.

— А потому, — говорит, — что не твоего это ума дело. Ступай!

Делать нечего, я поворачиваюсь и возвращаюсь к себе. Однако в момент, когда монахиня-надзирательница отлучилась, я вхожу в незанятую камеру, забираю два пухлых, добротных матраса и уношу. Про себя думаю: лучше уж я посплю на них, чем они будут гнить просто так.

Один матрас я даю Тете, другой постилаю на свою искалеченную сетку. Получается пышная постель.

Вот, думаю, теперь-то я уж посплю! И вправду, в ту ночь мне снились чудесные сны.

Мне приснилось, что кто-то меня преследует с ножом. А я от него убегаю, убегаю… И в тот миг, когда он уже занес надо мной нож, я отрываюсь от земли и взлетаю. Преследователь взлететь не может. Разинув рот, он смотрит на меня, приговаривая: «Вот стерва, куда ты? Постой!» А я смотрю на него сверху, словно он червяк, и дразню его.

Наслаждаясь полетом, я приноравливаюсь, поворачиваю, кувыркаюсь в воздухе, парю горизонтально, словом, чувствую себя птицей с парой рук вместо крыльев. Сверху все кажется крохотным, краски расплылись, будто размытые водой. И сейчас еще я помню этот полет, такой он был удивительный.

Утром я проснулась хорошо отдохнувшая, поясница больше не болела. Наконец-то, думаю, я выспалась по-человечески! На следующий день я снова пошла в пустующую камеру и забрала картинки, которые там висели, сняла с окон две занавески и все это перетащила к себе.

За счет пустующей я приукрасила свою нору. Аккуратно все развесила. Тета, лежа на кровати, покуривала и смотрела, как я работаю. Наконец она выдавила:

— Вот теперь наша комнатка имеет вид, а то была конюшня конюшней.

Я огрызнулась:

— А ведь ты и мизинцем не шевельнула, чтобы почистить эту конюшню. Лодырь ты и грязнуля.

А она:

— Стоит мне ногой дрыгнуть, как мною овладевает смертельная тоска по свободе!

Но счастье наше длилось недолго. Однажды утром, когда мы только что встали, является инспекторша. Лицо похоже на маску, рыжие волосы, уложенные в черную сетку, морда собачья, красные, накрашенные губы. Смотрит, чего-то вынюхивает. Говорит:

— Ах так, вы вздумали разорить одну камеру, чтобы украсить другую? Посмотрите-ка, сестра, посмотрите, что они тут разделали!

Я говорю:

— Да уж и то верно, что без этих занавесок и матрасов вам не сдать свою гостиничную комнату! К тому же, скажу я вам, эти занавески были куплены заключенными на собственные денежки, а вовсе не на деньги правительства! И если я их взяла, то взяла именно у них, а не у тюрьмы. Я знаю, кто повесил там эти занавески: это цыганка по имени Чиккетти Элена. Освобождаясь, она мне сказала: «Я ухожу, Тереза, а ты возьми все, что тут есть. Это мои вещи». Так я и поступила.

Вижу, что сестра Инноченца зло поглядывает на меня. Но тогда они ничего мне не сделали. Инспекторша резко повернулась на каблуках и, словно проглотив аршин, зашагала прочь. За ней сестра Инноченца.

А на другой день после обеда входит мать настоятельница и говорит:

— Тереза, быстро в проходную, там есть для тебя новости.

Спрашиваю:

— Какие новости? От кого?

А поскольку я знала, что у моего брата Орландо было уже два инфаркта, то я, понятно, встревожилась. Говорю:

— Интересно, как это так: мной тут никто никогда не интересовался, никто не навещал, никто не писал, и вдруг новости! Любопытно, от кого бы это?

А та говорит:

— Иди, иди в проходную, там скажут!

А я все пытаюсь выяснить:

— Уж не от брата ли?

Я была уверена, что надзирательница знает, в чем дело, и потому хотела узнать заранее, чтобы быть готовой к любому известию. Но в тюрьмах тайна составляет основу основ; тебя нарочно угнетают этой дьявольской таинственностью, ты никогда не знаешь того, что касается именно тебя.

Или того хуже: когда тюремное начальство захочет, оно всякими намеками да недомолвками заставит тебя помучиться в догадках. И потому я еще раз спрашиваю напрямик:

— Новости касаются Орландо?

— Кажется, — говорит, — его. Да ты поторапливайся, потому как новость может быть весьма серьезной.

— Боже! — вскрикиваю я. — Неужели он умер! — И мчусь как угорелая.

Бегу в проходную, ничего не видя и не слыша. На лестнице несколько раз спотыкаюсь. Вбегаю. Мне объявляют:

— Ты Нума Тереза?

— Да, я, говорите быстрее!

— Тебя переводят в другую тюрьму! — объявляют мне.

Будь трижды проклята эта подлюга настоятельница! Ведь она знала, в чем дело, надо же подстроить такую гадость! Она хотела, чтобы меня хватил удар. По счастью, я не слабонервная, иначе я бы рухнула замертво, как овца. Говорю:

— Проклятая ведьма, и кто только тебя породил!

В Перудже я рассказала об этой ловушке тамошней надзирательнице, сестре Пациентине. Ничуть не удивившись, она тут же сказала:

— Я хорошо знаю мать Супплитиис, знаю давно. Это заурядная монашка, ставшая настоятельницей, она не умеет ни читать, ни писать, злобная невежда. Подумай только, я иногда просила ее: «Почитай мне вслух газету!» И она бубнила, как первоклассница, не соблюдая ни точек, ни запятых.

* * *

В Перудже меня должны были поместить в обычное отделение. Но поместили почему-то к каторжницам. Под предлогом, что в обычном нет мест, меня сунули к закоренелым преступницам.

Приходилось делать хорошую мину при плохой игре.

— А, приветик! — встретили меня там. — Как жизнь? Откуда? За что? Деньги есть? Выкладывай все на стол! Тут ты будешь в полном порядке.

По счастью, у меня не было ровнешенько ничего. Там не церемонятся, обыскивают так обыскивают. Упаси бог пытаться что-нибудь спрятать! Изобьют до полусмерти, и жаловаться некому. Меня сразу схватила дюжина рук, обыскали с головы до пят, — вдруг я чего припрятала? Не найдя ничего, оставили в покое.

Подсудобила же мне эта святоша Супплитиис! Добилась не только пересылки в Перуджу, но еще и того, что меня законопатили к строгорежимницам, ко всем этим убийцам!

Чтобы больше не встретиться со мной лицом к лицу, Супплитиис даже не позволила мне подняться в камеру за вещами. Она их прислала с другой заключенной вниз, в проходную, и та половину заграбастала себе. Она захапала тарелку,