Читать книгу - "Жизнь забугорная - Татьяна Окоменюк"

супермаркетам сладости. Почему же тогда на его двери висит табличка «Петер Хаусман – руководитель округа»?

– Для солидности, – ответил супруг.

Я сразу вспомнила Пушкина: «Мы метим все в Наполеоны, двуногих тварей миллионы…». Вслух же предложила повесить рядом табличку, где перед моей славянской фамилией будет красоваться приставка «фон», т. к. моя прабабка по материнской линии была дворянкой. А спереди неплохо бы смотрелось слово «профессор», ибо в нашей стране так называют умных начитанных людей. Что интересно, идея супругу понравилась, и он пообещал в ближайшее время воплотить её в жизнь. «А Петька-то мой, никак, с приветом, – подумала я. – Надо узнать, не стоит ли он на психучёте».

За вечерним чаепитием я напомнила новобрачному об обещанном свадебном путешествии в Париж. Сообщила, что это – моя давняя мечта, а тот, кто её осуществит, не иначе, как добрый волшебник. Петер мысленно прикинул на себя роль джинна из кувшина, и она ему понравилась. Взмахом руки, означавшим «гулять так гулять», было подтверждено заявленное ранее намерение продемонстрировать «небо в алмазах».

5

Неделю спустя мы уже сидели в автобусе фирмы «Фишер», направлявшемся в самый шармированный город мира, увидев который можно было и помирать. Я была почти счастлива, ибо не ведала, какие впечатления меня ожидают и что означает слово «курцтрип», а потому без конца приставала к супругу с вопросами: «В сколькизвёздочном отеле мы остановимся?», «Попробуем ли мы лягушатины в ресторане?», «Достаточно ли у нас фотоплёнки?», «Разрешают ли в Лувре фотографировать Джоконду?», «Сможем ли мы взобраться на колокольню Нотр Дам де Пари?», «Как добраться до кладбища Сен-Женевьев-де-Буа, на котором похоронены лучшие представители русской эмиграции?».

Петер смотрел на меня сочувственно, как психиатр на безнадёжного больного, и, казалось, вот-вот потрогает мой лоб на предмет температуры. Рано утром, в 8.00 автобус остановился на одной из центральных площадей Парижа, и водитель объявил, что заберёт нас отсюда в полночь. У меня пропала речь. Как сегодня? А разве мы успеем осмотреть Лувр, Версаль, Собор Инвалидов, Сорбонну, Монмартр, площадь Бастилии? А канкан, шансон, лягушки? А разве с нами нет экскурсовода? Неужели мы сами осилим всю программу?

Волновалась я зря. Никто не собирался ничего осиливать. Петер бросил на меня взгляд барина, объясняющего глупой дворовой девке алфавит: «В Париже всё дорого, намного дороже, чем в Германии». Поэтому у него в рюкзаке имеется два десятка бутербродов. Мороженого дома – полная морозилка, нечего деньги на ветер выбрасывать. Пить хочу? Вон в парке – питьевой фонтанчик. Туалеты в Париже, конечно, платные, но кустов ведь достаточно. Какие ещё проблемы? Музеи? Так мы по-французски не понимаем, как, впрочем, и по-английски. К тому же, он не арабский шейх такси нанимать.

На ватных ногах я едва дошла до скамейки в парке и упала на неё. Париж, моя давняя мечта, показывал мне «козу», кривил рожи и хохотал прямо в лицо. Я сидела под Эйфелевой башней в самом центре вожделенного, почти святого города любви и клялась себе, что обязательно приеду сюда снова. Если, конечно, не попаду в тюрьму за убийство мужика, беззаботно жующего рядом со мной бутерброды.

Совершенно деморализованная и разбитая, я легла на скамейку, подложив под голову сумку. На соседней лавке спал бомж в красивом ярко-синем спальном мешке. Я достала фотоаппарат и сделала свой первый парижский снимок. Жаль, что этот клошар спит, а то бы я попросила его сфотографировать меня, валяющуюся на скамейке под сенью парижских каштанов. Несчастную, уставшую, голодную. Этот снимок под названием «Свадебное путешествие» я вставила бы в свой альбом и показывала бы его внукам и правнукам, чтобы знали, кто и как прокладывал им путь в нормальную жизнь.

Петер закончил жрать, вытер жирные руки о свои джинсы, убрал сумку из-под моей головы, подставив вместо неё свои колени. Я не сводила глаз с бомжа. Этот субъект был куда приятнее моему глазу, чем супруг. Хотелось плакать, но я держалась. В это время к нам подошла цыганочка лет десяти с металлической кружкой, в которой звенела собранная за утро милостыня. Девочка стала попрошайничать по-французски. Петер не реагировал.

«Кто бы сейчас подал мне, – подумала я. – Я бы попробовала лягушатины и местных вин, объехала бы все музеи, купила бы всем друзьям сувениры, а не полировала бы, как бездомная алкоголичка, скамейку в парке». Видя, что мы не реагируем, цыганочка исполнила свою жалобную песню по-английски, а затем ещё на каком-то, неизвестном мне языке. Она явно обращалась не к Петеру, а ко мне, как к прилично одетой даме. Девчонка даже не представляла, как она заблуждается относительно моих финансов. У меня денег было куда меньше, чем у неё в кружке. Вернее, не было совсем. Даже на туалет. От этой казусной ситуации я истерично расхохоталась. Цыганочка, приняв мой хохот за издевательство, плюнула мне в лицо и бросилась бежать. Плевок повис у меня на лбу. «Дурдом», – невозмутимо изрёк супруг, вытирая мою заплёванную физиономию бумажной салфеткой. Больше сдерживаться я не могла: слёзы потекли из глаз ручьём. Я не просто плакала, я билась в истерике. Орала, что не хочу больше Франции, не хочу Германии, хочу домой. Что такие свадебные путешествия – удовольствие для мазохистов. Что Бог ещё покарает Петера за издевательство над женщиной. Не думаю, что он испугался кары Господней, скорее производимого мной шума. Умыв меня в питьевом фонтанчике, в качестве компенсации Петер предложил взобраться на Эйфелеву башню и сфотографировать город с высоты птичьего полёта, чёрт с ним, что надо будет немного заплатить.

На башне мы просидели до вечера, как сторожевые петухи. Наконец совсем стемнело, и мы поползли к автобусу, которого я ждала, как алкаш ждёт открытия пивного ларька. По дороге сфотографировала Собор Парижской Богоматери, находившийся на противоположном берегу Сены, плюнула в неё с трёх мостов, вместо того, чтобы бросить в воду монетки. Что делать, денег не было, а вернуться в Париж очень хотелось. Угрюмая и подавленная, я тащилась за мужем, с аппетитом доедавшим последний бутерброд. Настроение было: займи, но выпей. Но занять было не у кого. Всю обратную дорогу в моей деревянной от усталости башке издевательски хрипел голос Высоцкого: «А мы с тобой в Париже нужны, как в бане лыжи». Домой я попала никакая.

– Ну, маман, как принял тебя Париж? – полюбопытствовала Светка ещё на пороге.

– Плевал он на меня с Эйфелевой башни, – бросила я устало и спустя минуту впала в спячку.

6

На этом праздники закончились и начались суровые семейные будни. Скучные и однообразные, как песнь Саида из «Белого солнца пустыни». Постепенно я стала постигать устав чужого монастыря, который, надеялась, когда-нибудь станет моим. Первым параграфом этого устава оказался пункт «Незыблемость