Читать книгу - "Мои женщины - Иван Антонович Ефремов"

Чтобы распознать подобных людей, смотрите не на их слова, взгляните не на их, так сказать, крупные черты поведения. Следите за мелочами, за мелкими, мельчайшими деталями жестов, интонаций, за случайно, вскользь высказанными мыслями, и вы сразу увидите кончики змеиных хвостов.

Ирина взволнованно и глубоко вздохнула.

— И это верно, как верно! Ведь мы всё равно видим эти проявления, только поздно, когда время прошло и ничего нельзя поправить.

— И это неверно, Ирина, можно мне называть вас так, я ведь много старше вас.

— Не может быть, мне уже двадцать девять!

— А мне сорок три.

— Вот в чём дело, откуда у вас такое знание. Мне-то показалось, что вам лет тридцать пять.

— Увы, много больше!

— Но почему же увы? Надо «ура», для меня, во всяком случае. И что же неверного в моих словах?

— То, что ничего нельзя поправить. Всё можно, только для одного случая это легко, а для больших ошибок — труднее, надо время, волю, запас духовных сил. Ведь самое главное — это поправить внутри самого себя, воскресить прежнее или, наоборот, уничтожить его, смотря по обстоятельствам. Для сильных поражений нужна сила для исправления, дешёвыми слезами ничего не сделаешь.

Так или похоже мы разговаривали под луной, в стрёкоте цикад и запахе чабреца и полыни, пока Ирина решительно не пошла назад, в деревню. Я проводил её до боковой тропинки к её дому. Дальше она просила меня не идти.

Она подала мне обе руки и сказала:

— Первый раз за долгое время мне не хочется расставаться с человеком. Спасибо вам!

— Но мы встретимся ещё? — спросил я.

— О, да! — воскликнула Ирина, смутившись, тихо добавила: — Вот видите, я какая невоспитанная.

— Наоборот, очень прямая и простая, а это и есть высшая воспитанность, — возразил я, и Ирина, посмотрев на меня молча несколько секунд, побежала по тропинке и скрылась за акациями.

Следующий день я не видел её и сидел в библиотеке, а потом катался в лодке по лунной дорожке.

Мне давно хотелось искупаться очень рано, когда море тихо и прозрачно, как хрусталь, а песок ещё холоден, и вода теплее, чем берег. Я встал с рассветом, но пока дошёл до бетонного памятника погибшему десанту[89] (по направлению к даче Юнге), солнце уже поднялось, заблестев на спокойной воде. Я спрыгнул с берегового подмыва, на котором рос высокий тамариск, на пляж и увидел Ирину, идущую впереди меня шагов на сто. Она сразу почувствовала мой взгляд, оглянулась, я помахал ей рукой, и, как бы неохотно, она не остановилась, а лишь замедлила шаги.

Одетая в лёгкий сарафан с открытой спиной и перекрещивающимися на спине лямками, она показалась мне ещё более соответствовавшей моим представлениям о Великой Богине. Правда, её ноги, открытые до колен по тогдашней пляжной моде, не были безупречными. Маленькие ступни, тонкие щиколотки, но сильно развитые икры с резким расширением посередине и снова сужавшиеся, хоть и не резко, к круглым коленям. Эта резкость очертаний ног удивительно гармонировала со всем ощущением её фигуры, как-то дополняя силу очень широких, точно созданных для любви бёдер. Более того, несмотря на то, что такие ноги были, конечно, менее красивы, чем правильно очерченные, они передавали ощущение чувственности, вызывая желание больше, чем обычно.

Я быстро догнал Ирину, посмотревшую на меня со смешанным чувством удовольствия и неприветливости.

— Кто сказал вам, что я купаюсь рано и здесь?

— Никто, — даже немного сердито возразил я, — в кои веки собрался искупаться на рассвете, и тут кто-то что-то сказал! А место это с самого начала моё, — я показал на мысок, вдавшийся в море, немного не доходя траверза дачи Юнге, -дальше, к Киик-Атламе[90], я не хожу, чтобы не тратить времени.

— А я купаюсь здесь, — она показала на недалёкий песчаный откос, сбегавший к воде и поросший высокой чёрной полынью, — здесь удобно закопать одежду, а то бывают случаи...

Очевидно, с ней самой был какой-то «случай», потому что на лицо её набежала тень.

— Хорошо, давайте купаться здесь.

И снова Ирина нахмурилась ещё больше.

— Не надо, я без костюма, — сказала она.

— Как хотите, — пожал я плечами, — ведь можно и отвернуться, пока не окажетесь в воде.

Спокойный тон моего ответа как-то подействовал на Ирину.

— Что же, давайте, только вам придётся подождать, пока я закопаю свой сарафан.

— А знаете что? Пойдёмте лучше на моё место. Там далеко в море вдаётся намытая весной из юнговского ложка коса. Она оканчивается сухим островком всего в полметра шириной, к которому можно пройти лишь по подводному гребешку по колено, надо знать где, а если напрямик или справа, или слева — там глубоко, сразу метра три. Пойдёмте, я покажу вам место, и вы сможете всегда оставлять там одежду и купаться — сразу от островка хрустальная вода, сначала метра два, а дальше четыре и больше.

— Как вы знаете здесь дно? — удивилась Ирина.

— Немудрено, после тяжёлой моей болезни врачи запретили мне сколько-нибудь далеко плавать. Я и болтаюсь у берега, исследую дно, играю, как в детстве, в потонувшие корабли и сокровища.

Ирина рассмеялась, и мы, сняв обувь, пошли дальше по холодноватому песку, пришлёпывая по мелким волнам-заплескам, тихо лизавшим плотный песок. Я довёл свою спутницу до нужного места, разделся до плавок и пошёл впереди по скрытому под водой песчаному ложку к островку из гальки примерно в 60—70 метрах от берега.

Заглянув в прозрачную воду на скат песчаного намыва, уходивший на трёхметровую глубину, я сказал:

— Я поплыву направо к берегу и не буду оглядываться. Купайтесь, плывите куда угодно, я буду здесь, около берега, а вы, наверное, плаваете далеко.

Не успел я отплыть и нескольких метров, как услышал за собой негромкий всплеск: Ирина скользнула в воду и поплыла прямо в бухту от берега.

Я, досадуя на своё ограниченное очень строгими предупрежденьями плаванье, понырял в прозрачной воде, решив, что обязательно буду продолжать утренние купания — так хорошо видно дно, и выбрался на берег, уже прогревшийся солнцем, поднимавшимся над Киик-Атламой настолько, чтобы лить нежаркое тепло.

Улёгшись на спину, я стал смотреть на облака над морем. Лёгкий шум снова заставил меня чуть повернуть голову и посмотреть из-под прикрывавшей глаза руки. И дыхание замерло от восхищения.

Ирина подплыла к островку, взглянула в мою сторону и вышла на