Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Она подвязывала живот детской пеленкой, надевала старые драные джинсы и шла на работу. Ей было плевать, что ее может увидеть кто-то из знакомых: в этой оборванной и страшно исхудавшей женщине невозможно было в то время узнать красавицу Катю Мороз.

Корольков не жил в своей квартире — это она уже определила путем, что называется, визуальных наблюдений. Его окна были чуть ниже Катиных, кроме того, у Машки имелся армейский бинокль, оставшийся еще с войны от ее деда — офицера разведки. Скольки кратным был этот бинокль, Катя все время забывала, ввиду своей полной технической и технологической безграмотности, но увеличивал он просто фантастически. Если в какой-то из квартир дома напротив не были задернуты шторы, то обстановку было видно так, словно ты находился непосредственно в комнате. Заполучить бинокль не составило никакого труда: Аня часто ходила проверять Борисова, и Катя, увязавшись с ней, попросту выкрала оптический прибор из квартиры подруги. Анюта ничего не заметила, а что там подумает Борисов, если вдруг обнаружит пропажу, Катю волновало меньше всего. Пропил.

И вот она, вооружившись прекрасной оптикой, часто наблюдала за Сашиными окнами. Это доставляло ей какое-то мазохистское наслаждение: Катя рассмотрела все детали их с отцом холостяцкого быта. Вот кухня — чисто, тесно и по-солдатски голо, сразу видно, что хозяйничают мужики. Ни салфеточки, ни полотенчика, ни баночки красивой для сыпучих… На плите кастрюля, на столе — ничего. На кране висит тряпочка, которой, очевидно, моют посуду, на раковине — банка чистящего порошка. Все.

В гостиной — как водится, «стенка» без единой статуэтки или хотя бы вазочки — сплошные книги, что Катю, в общем-то, порадовало: в ее квартире тоже было много книг и не очень много мещанских деталей интерьера. Фортепьяно в углу — коричневой полировки, более позднего производства, чем то, что стояло в ее спальне. Диван, покрытый идеально ровным пледом. Два кресла и журнальный столик. А в соседнем окне — видимо, Сашина комната, совсем небольшая и… пустая. Нет, там, конечно же, была мебель: диван-книжка, всегда, когда бы Кате ни приспичило взяться за свой бинокль, сложенный, письменный стол, на котором виднелась стопка каких-то то ли пособий, то ли учебников… Эта стопка и навела Катю на мысль, что Корольков не живет здесь: она всегда выглядела одинаково. Книжный шкаф и дверки ниши, какие часто можно было увидеть в таких домах, тоже всегда были закрытыми. Здесь явно никто не ночевал, не сидел за столом, не переодевался. Частенько Катя видела Сашиного отца — он то сидел в гостиной перед телевизором, то возился на кухне, то курил на балконе, — но ни разу она не увидела даже тени, похожей на Сашу. Он словно испарился не только из ее жизни, но и из собственного привычного пространства.

Катя догадывалась, что, скорее всего, он, восстановившись в институте, съехал в общагу — Саша рассказывал ей о том, что там живет его дружок Лёша, с которым познакомились на абитуре, но потом каким-то образом оказались на разных курсах. Вроде бы этот Лёша не поступил и ушел в армию, а сейчас они сравнялись по курсам, чему Корольков был несказанно рад. Эта детская радость вызывала у Кати недоумение — неужели, думала она, нельзя общаться, учась на разных курсах? Одним словом, Саши в доме номер сорок шесть на улице Пушкина не было, и осознание этого Катю и огорчало, и радовало одновременно.

Однажды Катя столкнулась с Корольковым-старшим в магазине — они оказались через одного в очереди за сосисками. Катя не была знакома с Сашиным отцом лично, более того, она поняла, как он выглядит, только когда стала шпионить за окнами их квартиры с биноклем, однако немного смутилась, встретившись с ним взглядом. Саша совершенно не похож на своего отца, мелькнуло у нее в голове, наверно, на маму. Корольков-старший задержал взгляд на коляске, в которой спала Агата, и Кате подумалось: ведь это его внучка, а он и не догадывается. Так странно…

Все было странно в ее жизни в это время. Она работала до седьмого пота каждый день и только благодаря этому могла платить за квартиру и покупать продукты. О развлечениях, казалось, не могло идти и речи, однако молодость брала свое: все равно время от времени возникали какие-то сабантуи, которые, кстати, довольно часто проходили у нее — мало кто из ее ровесников в те времена мог похвастаться собственной квартирой.

После смерти бабушки Липы, а случилось это ровно через год после кончины Катиного отца, выяснилось, что семнадцатилетняя Екатерина Николаевна Мороз является наследницей родового, так сказать, имения. Олимпиада Алексеевна, будучи женщиной разумной и прагматичной, успела оставить завещание на единственную внучку. Катя была уверена, что баба Липа, несмотря на то, что потеряла сына, прожила бы еще на этом свете долгие годы, будь ее здоровье покрепче. Но сердце ее, как тогда говорили, больное, не выдержало.

Когда позвонил нотариус из далекого Апшеронска, Катя буквально остолбенела: что теперь делать с этим богатством, она не знала. Хорошо, что помог папин друг и начальник, Иван Иванович Корбут — главный редактор журнала «Военная история». Обладавший удивительно обширными связями и знакомствами, Корбут смог найти обмен бабушкиного дома в Апшеронске на квартиру в Новосибирске. Это был один из немногих уникальных случаев для того времени. Оформлявшая документы начальница обменного бюро сказала, что за время, которое она возглавляет это учреждение, такие случаи, конечно, встречались, но нечасто. А уж настолько удачные варианты, как тот, что смог найти для Кати Иван Иванович, были вообще — пальцев на руках хватит пересчитать.

Бабушкин дом — три комнаты, кухня и веранда — без всякой доплаты поменяли на двухкомнатную квартиру в трехэтажном доме в «тихом центре», совсем недалеко от улицы Пушкина, пешком полчаса. Правда, дом был с деревянными перекрытиями, однако Регина Ивановна возжелала переехать туда, поскольку соседями там оказались несколько семей творческой интеллигенции.

— В этом доме, Катерина, — наставительно говорила она, — живут музыканты, например, один мой знакомый балалаечник! И Лилия Порфирьевна, ну ты должна помнить ее, она была примой нашего оперного в шестидесятых годах!