Читать книгу - "Двадцать два несчастья – 4 - Данияр Саматович Сугралинов"

— А что в Москве? — Вроде спросила вежливо, а ощущение было такое, будто я, человек Ягоды, попал на допрос к злобному энкавэдэшнику, ставленнику Ежова.

— В аспирантуру поступаю в Москве, — ответил я.

— Ого! Наука? Профессором будете! — одобрила Майя. — У профессоров зарплаты хорошие. — Она более приветливо посмотрела на меня и вдруг спросила: — Давайте, может, сходим вместе куда-нибудь? Так хочется в суши-бар.

— Есть же доставка, — попытался спрыгнуть я, но Майя не повелась:

— Да ну ее, доставку эту! — фыркнула она. — Хочется, чтобы ресторан был, чтобы горячие салфетки принесли… все это… платье красивое надеть, чулки…

Она лукаво зыркнула на меня и многообещающе хихикнула:

— А пойдемте сегодня вечером, Сергей?

«И ты туда же, Маечка…» — мысленно вздохнул я и с показной печалью вздохнул уже на самом деле:

— Сегодня я не могу, мне сумки собирать надо. И чемоданы.

— Зачем? — не поняла она. — Опять к родителям на дачу едете? Или в Москву?

— Нет, в Марий Эл. В деревню, — ответил я, на всякий случай не раскрывая название населенного пункта.

— Зачем? — удивилась она. — Что там в это время делать?

— На работу я туда еду. В больницу, — объяснил я, влив в голос всю свою вселенскую печаль от грядущего расставания с Майей. — Мне для диссертации надо.

— Так вы теперь там жить будете? — нахмурилась она. — В деревне? И сколько это продлится?

— Диссертацию три года писать надо, — пожал плечами я. — Так что вот так.

Лицо у Майи передернулось, и она совсем другим тоном сухо сказала:

— Что выбирать будете?

— Марганцовка мне нужна, — сказал я, сделав вид, что не заметил, как ее тон резко поменялся. — Может, есть где-то в закромах у вас?

— Марганцовка не входит в перечень рекомендованных к продаже лекарств, — официальным тоном отрезала Майя и едко спросила: — Еще что-то?

— Нет, больше ничего.

— Тогда всего доброго… и удачи в деревне! — натянуто улыбнулась Майя и, развернувшись, ушла в подсобку.

А я отправился домой, но не успел даже дойти до подъезда, как раздался телефонный звонок.

На автомате я принял вызов и, едва услышав голос, сразу понял, что звонит Марина Носик.

— Сережа! — Голос был встревоженный.

— Что случилось? — спросил я.

— Сережа, у меня проблемы, ты не представляешь даже какие! — Она всхлипнула, а затем, не сдержавшись, тихо и горько зарыдала.

Глава 23

— Марина, успокойся, объясни, что случилось, — попытался я привести ее в чувство, но тщетно.

— Сережа… — Она опять разрыдалась и долго не могла взять себя в руки.

— Марина, ты где?

— Я? Во дворе… на лавочке…

— Будь там, никуда не уходи, я сейчас приеду.

Вызвав такси, я полетел к ней. Водитель, парень в кепке набекрень, узнав, что я еду «спасать девушку», рванул какими-то дворами и короткими путями, так что совсем скоро я оказался у знакомой пятиэтажки на Горького.

Марина сидела на лавочке возле подъезда — одинокая, скукожившаяся, в старом пальто явно не по размеру. Наверное, материном. Плечи ее вздрагивали. Без шапки, без шарфа, словно выскочила из дому на минутку мусор выбросить — да так и осталась.

— Марина, — сказал я, подходя.

Она подняла голову и шмыгнула носиком. Лицо зареванное, носик красный и припухший.

— Что случилось?

Она опять разрыдалась.

— Так. — Я присел рядом, протянул ей платок. — Дыши. Вдох-выдох. Давай.

— Спасибо, — прорыдала она и шумно высморкалась.

Я дождался, пока она немного придет в себя. По двору прошла женщина с собакой, покосилась на нас с любопытством. Где-то наверху хлопнула форточка.

— Рассказывай, — попросил я. — Что стряслось?

— Да… это мама… — Марина судорожно вздохнула. — Она заставляет меня выйти замуж за Мулю!

— За этого соседа? — Я невольно вытаращился. — Очуметь. У нас что, времена Ромео и Джульетты, когда родители решают, кому за кого выходить?

— Нет, не такие у нас времена. — Носик всхлипнула, и я увидел, как по ее щекам снова покатились слезы. — Но она постоянно давит. Постоянно. Каждый день. «Мариночка, ты уже не девочка», «Мариночка, часики-то тикают», «Мариночка, а Иммануил Модестович опять про тебя спрашивал». Я уже не могу это слышать, понимаешь? Капля камень точит. Когда это продолжается не день, не месяц — годы…

Она замолчала, прижав платок к глазам. Ее пальцы заметно дрожали.

— А сегодня что случилось? — мягко спросил я.

— Сегодня… — Марина горько усмехнулась сквозь слезы. — Сегодня она сказала, что я неудачница, которая просидит всю жизнь со своими бумажками в больнице и умрет синим чулком. Что ни один нормальный мужик на меня не посмотрит. Что Муля — мой единственный шанс и я должна быть благодарна, что он вообще до меня снисходит. И если я его упущу… — голос у нее сорвался, — … то умру одна, никому не нужная старая дева, и она не собирается меня содержать.

Я молчал, давая ей выговориться, а сам понял, почему она просилась со мной в Морки. Не столько ради меня, сколько чтобы выйти из-под гиперопеки матери.

— А я… я просто спросила, можно ли мне самой решать свою судьбу. И она… — Марина сжала кулаки. — Она сказала, что я уже нарешала. Что в моем возрасте у нее я уже в школу ходила, а я… я… — Она снова разрыдалась.

Я смотрел на нее и думал о том, как много таких историй видел в прошлой жизни. Умные, талантливые женщины, которых годами прессовали собственные деспотичные матери. Не из злости даже — из страха, что дочь останется одна или что не будет внуков. А главное, страха, что «люди скажут». И этот страх они превращали в оружие, даже не замечая, как калечат тех, кого любят.

— Марина, — сказал я. — Послушай. Тебе всего тридцать. Ты замечательный врач, лидер профсоюза. Ты поступаешь в аспирантуру, зарабатываешь деньги. Кто тебя заставляет все это терпеть?

Она посмотрела на меня так, словно я сказал что-то непостижимое.

— Но это же… это же моя мама, Сережа!

— И что?

— Как «и что»? Я не могу ее бросить!

— А кто говорит про «бросить»?