Читать книгу - "Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров"

невразумительный текст. Если бы можно было уничтожить его, так чтобы и следа не осталось! Если бы можно было его стереть, вычеркнуть отовсюду, сжечь дотла, пепел развеять!.. Нельзя, к сожалению, проклятый интернет хранит все. И даже в версии, которую создала Дарина, сценированной, переработанной, его не стоит публиковать: атмосферу театрального действа ни словами, ни видеозаписью не передашь. Он дважды, найдя ролик в сети, просмотрел тот фрагмент, где ангел, помахивая стрекозиными крыльями, взлетает над залом, и не поверил своим глазам. Не было на видеозаписи никакого ангела - лишь слабое помутнение воздуха: пятнышко, расплывчатое, еле заметное, беззвучно проскальзывало к потолку. Дефект съемки, никто внимания не обратил.

Вот тут и гадай: то ли он видел что-то реальное, то ли ему почудилось.

Маревин поэтому морщится, получив по почте коротенькую записку от Ирши:

«Рада за тебя. Стал звездой. Молодец. Только не зазнайся теперь».

Какой там зазнайся? Какая еще там такая звезда? Пятнадцать минут известности, как напророчил когда-то Эндичка Уорхолл, и все. Схлынет мгновенно. Пройдет пара месяцев, и будут с недоумением вопрошать: Маревин? А кто это такой?.. Характерные признаки уже налицо. В Европе гремит китайский блокбастер «Последние дни Земли»: полувымершее человечество на остатке планеты, к которому приделали ракетные двигатели, отправляется в глубины Галактики, надеясь укрыться там. Полный бред, лапша на ушах, но потрясающие компьютерные эффекты, зрители пристанывают от восторга, особенно молодежь.

И так же, морщась, он отмахивается от поздравлений физика, который заглянул попрощаться. Проталина испаряется, делать ему здесь больше нечего, и вообще, говорит Леонид, задумал он поставить интересный эксперимент.

- Знаете, если честно, я не очень-то верил в эту копенгагенскую интерпретацию: якобы наблюдение фиксирует текущую материальность, якобы творчество резонирует с Логосом и потому позволяет миру существовать, якобы исчерпание творческого начала, литературы в частности, приводит к деградации Универсума. Как-то очень уж абстрактно звучит. Но когда увидел все это собственными глазами... Благодаря вам, Андрей Петрович, благодаря именно вам...

В общем, он решил поехать в Моршанск. Население сорок тысяч, правда, половина его уже спешно перебралась в Тамбов, сам Моршанск на три четверти окружен Проталиной, и она упорно растет, угрожая сомкнуться, до полной блокады остается не более двух недель.

- Так вот, собственно эксперимент, - говорит Леонид. - Научное творчество, как вы понимаете, это ведь тоже творчество: внесение в мир нового знания аналогично художественным экзерсисам, оно имеет такой же онтологизирующий потенциал. Пример -тот же ЦЕРН с его адронным коллайдером, пример - Пущино с его комплексом научно-исследовательских институтов, пример - Саров с его ядерным производством, пример - Новосибирский академгородок. Десятки научных центров и ни единой Проталины рядом... - Он смущенно покашливает. - Так вот, есть у меня идея, которая давно просится в разработку. Проклюнулась неожиданно лет семь-восемь назад, с тех пор теребит сознание, жить не дает. Как на крючке у нее: подергивает, подергивает изнутри. К сожалению, там требуется математика, причем на уровне, где я чувствую себя не очень уверенно. Но ничего, думаю, математику подтянуть, тем более, что есть с кем на эту тему проконсультироваться. Вот - творчество, в чистом виде. Идея сугубо теоретическая, ни мощные телескопы, ни коллайдеры там не нужны. Просто - компьютер, бумага и карандаш. Запрусь в гостинице, поработаю сколько удастся, без суеты. Посмотрим, должно дать какой-то эффект.

- Пауков не боитесь? - осторожно спрашивает Маревин.

В сознании его всплывает картинка - Лара, прижатая оранжевой паутиной к стене.

- Боюсь, - честно говорит Леонид. - Еще как боюсь. Вы правы, тут так: на одной чаше - жизнь, на другой чаше - смерть. Но знаете, что меня обнадеживает?

Он, как на сцене, ждет реплики, и Маревин несколько иронически ее подает:

- Так и что?

Леонид, не замечая иронии, говорит:

- «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил»... «Бытие», глава первая, стих двадцать седьмой. А через полторы тысячи лет Афанасий Великий, архиепископ Александрийский, скажет: «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился», что означает для каждого человека возможность ещё при жизни, обрести единение с Богом. А еще через тысячу лет возникает Лурианская каббала, утверждающая, что предназначением человечества является исправление мира, утратившего гармонию. Причем исполнителем данного действия служит мессия, а побудителем, драйвером, движителем - Божественный Свет, проистекающий из абсолютной целостности мироздания. Искры этого Света присутствуют в людях и стремятся воссоединиться, образовав вселенский субъект, обладающий самосознанием. И, заметьте, аналогичную идею проповедует индуизм: Атман, духовная сущность, пробуждающаяся в человеке, тоже стремится отождествиться с Брахманом - вселенским онтологическим абсолютом...

Леонид указательными пальцами, осторожно трогает себя за виски, поглаживает по ним, словно прислушиваясь к голосу изнутри.

- Извините, излагаю немного сумбурно... Так вот, если Логос, этот самый Божественный Свет, представляет собой не просто драйвер развития, но действительно - послание некоего сверхсущества, точнее иновселенской сущности, стремящейся воплотиться, то воплощается она по изначальному образу и подобию своему. Понимаете? Универсальная матрица, которую нам транслируют, антропоморфна. Все же не динозавры должны были наследовать Землю, но - человек. То есть эволюция человечества, скорее всего, идет верным путем. И, возможно, мы даже не опоздали: нынешний кризис есть изначально запланированный толчок к очередному преображению. Мы в итоге должны стать другими. Мы должны преодолеть ограниченность чисто биологического естества. Мыслящий тростник, колеблемый ветром, должен превратиться в гигантское дерево Иггдрасиль, объемлющее собой небо, землю и уходящее корнями в иные миры.

У него как-то опасно сверкают глаза. Маревину хочется отодвинуться. Однако отодвигается сам Леонид.

Откидывается в кресле и успокаивающим жестом поднимает ладони.

- Это, конечно, метафора. - говорит он на тон ниже. - Но метафора, выражающая смысл вселенского мегапроцесса. Я изложил ее на языке теологии, так будет проще, вектор становится очевидным, но то же самое утверждает и нынешняя копенгагенская формулировка. - Он прищуривается. - Андрей Петрович... Что здесь не так?

Маревин осторожно подбирает слова:

- Если по образу и подобию, то... пауки в антропоморфную матрицу как-то не вписываются.

Леонид оживляется.

- Аргумент интересный. Но, видите ли, Андрей Петрович, уже более-менее очевидно, что пауки, как, видимо, и другие инобытийные существа, если мы их впоследствии обнаружим, вообще пребывают вне матрицы. Это не традиционная биология, это некая псевдожизнь,