Читать книгу - "Римлянка. Презрение. Рассказы - Альберто Моравиа"

зимняя, мягкая, сырая и темная ночь. Весь день шел дождь, и на мостовой остались широкие черные лужи, в которых отражался тусклый свет редких фонарей. Над городской стеной раскинулось спокойное безлунное и беззвездное небо, подернутое, как вуалью, туманом. Время от времени невидимые трамваи, проходившие там, за стеною, разбрызгивали вокруг проводов снопы искр, которые на мгновение освещали небо, полуразвалившиеся башни и склоны рва, поросшие травой. Когда мы очутились на улице, я вспомнила, что уже несколько месяцев не проходила мимо Луна-парка. Обычно я поворачивала направо и шла к площади, где меня ждал Джино. Я не ходила в сторону Луна-парка с тех пор, как гуляла там с мамой; мы поднимались с ней по широкой аллее вдоль стены, любовались иллюминацией и слушали музыку, но, так как у нас не было денег, мы никогда не заходили в парк. По другую сторону широкой аллеи стоял маленький особняк с башенкой, сквозь открытые окна которого я увидела тогда семью, сидевшую за столом; это и был тот самый особняк, который впервые пробудил во мне мечты о замужестве, о собственном доме и о спокойной жизни. Мне захотелось рассказать своему спутнику о тех временах, о своих тогдашних надеждах, и, признаюсь, руководило мною не только сентиментальное чувство, но и расчет. Мне не хотелось, чтобы он судил обо мне по первому впечатлению, пусть он увидит меня в другом, более выгодном свете, такой, какой я была на самом деле. Чтобы принять уважаемых гостей, хозяева обычно надевают свои праздничные платья и открывают двери самых лучших комнат; в настоящее время таким праздничным нарядом и такой гостиной было мое прошлое, мои прежние мечты и стремления, и я рассчитывала, что эти мои воспоминания, пусть даже самые скудные и простые, заставят его переменить мнение обо мне и сблизят нас.

— На эту улицу сейчас почти никто не ходит, — пояснила я, — правда, летом жители нашего квартала гуляют здесь… Я тоже ходила сюда гулять… давно уже… надо было встретиться именно с тобой, чтобы вернуться сюда.

Он держал меня под руку, помогая идти по мокрому тротуару.

— А с кем ты здесь гуляла? — спросил он.

— С мамой.

Он засмеялся каким-то неприятным смехом, что меня крайне поразило.

— Мама, — повторил он, отчеканивая слоги, — мама… у всех есть мама… мама… Что скажет мама? Что сделает мама?.. Мама, мама…

Я подумала, что он, видно, за что-то сердится на свою мать, и спросила:

— Твоя мать чем-нибудь обидела тебя?

— Ничем она меня не обидела, — ответил он, — матери никогда никого не обижают… у кого из нас не было матери?.. А ты любишь свою маму?

— Конечно, а почему ты спрашиваешь?

— Просто так, — сказал он, — не обращай на меня внимания… итак, ты гуляла здесь с мамой…

Голос его звучал не слишком ободряюще и не очень решительно, по я все-таки, отчасти из корысти, а отчасти из расположения к нему, решила продолжать разговор по душам.

— Да, мы гуляли здесь с мамой, главным образом летом, потому что летом в нашем доме буквально нечем дышать… да… посмотри, видишь вон ту виллу?

Он остановился и посмотрел в ту сторону. Окна виллы были, к сожалению, закрыты, казалось, что в ней никто теперь не живет. Маленькая вилла, зажатая с двух сторон длинными и низкими домами железнодорожных служащих, показалась мне довольно плохонькой и мрачной, она стала как будто даже меньше, чем раньше.

— Ну, что же было в этом домике?

Теперь я почти стыдилась того, что собиралась рассказать. Однако, сделав над собой усилие, я продолжала:

— Каждый вечер я проходила мимо этого домика, окна всегда были раскрыты, потому что было лето, я уже тебе говорила… и всегда в одно и то же время я видела семью, сидящую за столом…

Я остановилась и внезапно смутившись, замолчала.

— Ну, а дальше?

— Тебе, должно быть, неинтересно, — сказала я, и мне самой показалось, что из-за этого смущения слова мои звучат одновременно и искренне и фальшиво.

— Почему же, меня все интересует.

Я торопливо докончила:

— Ну так вот, я вбила себе в голову, что когда-нибудь у меня самой будет такой домик и я буду жить так же, как живут эти люди.

— А-а, понимаю, — сказал он, — такой домик… немного же тебе надо было.

— По сравнению с нашим домом, — возразила я, — этот особняк вовсе не плох… а кроме того, в таком возрасте всегда бог знает что выдумываешь.

Он потянул меня за руку прямо к особняку.

— Пойдем посмотрим, живет ли там эта семья.

— Да что с тобой? — сказала я упираясь. — Конечно, живет.

— Прекрасно, пойдем посмотрим.

Мы остановились у домика. В густом маленьком саду было совсем темно, в окнах дома и в башенке не горел свет. Мой спутник подошел к ворогам и сказал:

— Вот и ящик для писем… позвоним и увидим, есть ли там кто-нибудь… Однако похоже, что в твоем домике никто не живет.

— Да нет, — ответила я смеясь, — почему же… что это на тебя нашло?

— Попробуем. — Он поднял руку и нажал кнопку звонка.

Я хотела убежать, испугавшись, что кто-нибудь выйдет из дома.

— Давай уйдем, — просила я, — сейчас они выйдут, хороши же мы будем!

— Что скажет мама?.. — твердил он, как припев, а я в это время тянула его за рукав прочь от дома. — Что сделает мама?

— Ты все-таки сердишься на свою маму, — сказала я, прибавляя шаг.

И вот мы очутились возле Луна-парка. Я вспомнила, что, когда была здесь в последний раз, кругом толпилось множество народу, сияли гирлянды разноцветных лампочек, стояли киоски с фонариками, беседки, украшенные цветами, звучала музыка, повсюду царило оживление. Я была немного разочарована, не увидев всего этого. Ограда Луна-парка, казалось, скрывала не место для развлечения, а темный и заброшенный склад строительных материалов. Над зубцами ограды возвышались дуги восьми «чертовых» колес с подвешенными вагончиками, похожими на пузатых жуков, которые, казалось, взлетев в воздух, внезапно застыли. Остроконечные крыши темных беседок съежились, нахохлились и заснули. Можно было подумать, что тут все умерло — так оно и было на самом деле, ведь стояла зима. Площадка перед Луна-парком была мокрая и пустая, один-единственный фонарь слабо освещал ее.

— Летом Луна-парк открыт, — сказала я, — здесь бывает много народу… но зимой он не работает. Куда ты хотел пойти?

— А в то кафе можно?

— По правде говоря, это простая остерия.

— Тогда пойдем в остерию.

Мы прошли через ворота и как раз напротив в нижнем этаже одного из домишек увидели стеклянную дверь, сквозь которую на улицу проникал свет. Как только мы оказались внутри,