Читать книгу - "Пчелы - Екатерина Нигматулина"

еще с «Экипажа». У папы Аглаи были такие же усы. А у Толи такой же красно-черный шарф в клеточку. Как хорошо, что такой славный текст удалось с детьми поставить!

В серых ветвях голых деревьев висело белесое пятно солнца, слепило. «С небес уже скатилась ночи тень. / Взошла заря, блистает бледный день!»[50] Пора было собираться в школу. Ольга Николаевна взглянула на прошлогоднюю фотографию своего класса на стене. Петя стоял в середине в последнем ряду, самый высокий. «Ну, Пивоваров! — Ольга Николаевна погрозила фотографии пластиковыми бигуди. — Только попробуй не доучить текст!» На последней генеральной репетиции Петя три раза забывал слова. И спектакль еще, как назло, важный, приурочили к двадцатипятилетию школы. Будут завучи, директор, даже мэр и местная администрация. «Оленька Николаевна, ты уж постарайся, голубушка! Нам актовый зал бы отремонтировать. Если мэру понравится ваша самодеятельность, обещал выделить финансирование. Он из этих…» — Серафима Сергеевна многозначительно закатила глаза. Братки и ангелы в сознании постсоветского человека обитали где-то на небесах, недалеко друг от друга, по соседству. Может, Ольга Николаевна все-таки ошиблась, дав Пете главную роль?! Петя был мальчик артистичный, смазливый, но уж больно безалаберный. Нет, в следующий раз… Последние бигуди упали в пластиковую коробочку. Ольга Николаевна покачала головой. Что это она?! Все будет хорошо! У нее всегда есть Аглая. Она Пете отлично на репетиции подсказывала, почти неслышно. «Не кручинься и не хнычь! Есть печали и опричь! Ну-ко станьте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич!» Ольга Николаевна звонко хлопнула в ладоши. И рассмеялась. Все будет хорошо!

Она прошла на кухню, заварила себе в турке кофе. Однокомнатная квартира. Тридцать два метра. Почти такая же была у Толи. Они собирались обменяться на трешку на Горводокачке. Толя свою квартиру приватизировал, продал, обменял не на трешку, а на ангар с мисс Дэвис и ее лошадиными зубами. Она, наверное, британка, подумала Ольга Николаевна. Такие выпирающие большие страшные плоские зубы только у британок. Ольга Николаевна поначалу откладывала деньги, боялась, что Толе в Америке не хватит: «Толя, я тут накопила немного, если что, пиши, я найду способ выслать». Но мистеру Горохову хватило. Да он бы и не попросил никогда. Ольга Николаевна подумала об их так и не случившейся трешке на Горводокачке. Толя обещал отдать ей целую комнату под библиотеку с отдельным шкафом для полного собрания сочинений Пушкина. «Мне не нужен сервиз на свадьбу, Толя, мне нужен большой книжный шкаф. До потолка. На всю стену!» «Да поведает он свой печальный рассказ / Тем, кто память хранит о былом, / О земле — колыбели, священной для нас, / О грозе, полыхавшей огнем»[51]. Ольга Николаевна закусила губу. Огонь давно отполыхал. Сожрал все мечты о Толе, о неодиночестве, о шкафе. И только Пушкин снова вышел из огня перестройки невредимым. Не сгорел. Жил бессмертным под Толиной коробкой конфет «Ассорти». Птицей Феникс. Рядом. Легко, весело, вопреки.

* * *

— Очень рад, очень рад, поздравляю вас с двадцатипятилетием! — Мэр города тряс руку директрисы так рьяно, будто скакалку-канат в цирке раскручивал.

Они выглядели комично. Плюгавый лысый дергающийся мужичок, пегий от родимых пятен на лице, и высокая статуеобразная недвижимая директриса с фарфоровой кожей. Серафима Сергеевна Бессмертная, строгая, справедливая, четкая. Серафима Сергеевна работала в школе с ее основания, была по-настоящему бессмертной. Не старела. Родилась пятидесятичетырехлетней, такой и жила. Являла собой пример победившего в рамках одной конкретной подмосковной школы феминизма. «Благословляю вас именем Клары Цеткин и Розы Люксембург. С трудовыми победами, дорогие женщины!» Стояла насмерть, защищала школу и учителей от хода русской истории как Гэндальф — Братство кольца от балрога: «Ты не пройдешь. Ты не пройдешь. Ты не пройдешь!»

Деловая, несентиментальная, цельная, Серафима Сергеевна бесконечно находилась в движении и поиске допфинансирования для школы: на доплату учителям, на ремонт, на поощрение проявляемой педагогической инициативы. Вере Владимировне выделяла ресурсы на поддержание умирающего олимпиадного движения. «Верочка Владимировна, я тебе в сетке расписания поставила четыре часа на олимпиаду в следующем месяце, а секретарь дипломы вам закупит, цветные!» Надежде Петровне помогала устраивать межшкольные спартакиады: «Наденька Петровна, я в ЖЭКе краску достала, мы сделаем тебе на стадионе к спартакиаде новую раз-метку». Ольге Николаевне обеспечивала реквизит для спектаклей: «Оленька Николаевна, вам завхоз привез с дачи старую дверь, как ты просила. И самовар».

Серафима Сергеевна Ольгу Николаевну уважала от души, проникновенно: не опаздывает, работает в школе уже пятнадцать лет, делает невозможное — вовлекает в общественно-культурную деятельность людей, наименее к этой общественно-культурной деятельности предрасположенных, подростков. Недоразвитая префронтальная кора. Не налаженные нейронные связи. Продуваемое гормональным шальным ветром нестабильное эмоциональное состояние. Общая бессмысленность существования. Как Ольга Николаевна заставляла подростков участвовать в спектаклях, оставалось для Серафимы Сергеевны загадкой более неразрешимой, чем сворачивание белка в уникальную трехмерную форму. А еще Ольга Николаевна никогда не болела. Один раз Серафима Сергеевна силой выпихала ее домой, когда Ольга Николаевна заявилась в школу с распухшей щекой Бармалея, настолько огромной и страшной, что увидевшая Ольгу Николаевну первоклашка разрыдалась. И в декрет, опять же, Ольга Николаевна не сбежала. И на рынок торговать лосинами не ушла. И за границу не уехала, как эти… предатели. Женщина надежная, бездетная, истинно русская, та, что и коня, и в избу, и активное участие в общественной жизни. Единственное, что Серафиму Сергеевну в Ольге Николаевне немного смущало, так это экзальтированная, иррациональная любовь к депрессивной русской литературе. Серафима Сергеевна была по образованию биолог, к гуманитарным наукам относилась настороженно, а если быть совсем честной, с глубоким презрением. Все, где невозможно вывести общий случай, считала не наукой, а фикцией, обманом населения. Но что поделать, приходилось изображать заинтересованность. Серафима Сергеевна крепко пожала Ольге Николаевне руку, притянула к себе.

— Не подведи, Оленька Николаевна, администрация у нас сегодня, важные люди. — Серафима Сергеевна опять закатила глаза, мысленно помолилась ангельско-криминальному профсоюзу и еще крепче сжала руку.

— Конечно, не беспокойтесь, Серафима Сергеевна, мы с ребятами отлично подготовились! У нас текст в этом году живой, веселый, им… — Ольга Николаевна покосилась на нового мэра, под правым ухом у которого зловеще чернела запекшаяся на шраме кровь, но обращать взор к небесам, как директриса, не стала. — Понравится.

— Ну вот и славно! Я в тебе не сомневаюсь! — Серафима Сергеевна улыбнулась и, сев на первый ряд возле мэра, принялась рассказывать про планы реконструкции актового зала: — Во-первых, Александр Федорович, нужно перетянуть линолеум, видите, вон там у сцены уже дыры образовались…

* * *

Ольга Николаевна с любовью погладила фотографию улыбающегося