Читать книгу - "Записки Терезы Нумы - Дача Мараини"

дачка, очень красивая, с ванной, уборной, со всеми удобствами. А вокруг поле, фруктовый сад, огород. Жила она там с неким Нардо. На участке за домом она устроила курятник.

Испанка пригласила нас в субботу на обед, и мы отправились: Эрколетто, Альба, санитар и я. Испанка обещала:

— Если приедете — зарежу курицу, даже трех, и мы попируем.

Она из тех, кто любит гостей, любит поесть, выпить и повеселиться.

Приезжаем в Ментану. Место славное, зеленое. Испанка радостно нас встречает. Для этого случая надела даже брюки. Высокая, стройная, она походила на изящного кавалера.

Показывает нам свой огород, где растет капуста, бобы, лук. Показав курятник — загончик из металлической сетки, — говорит:

— Знаешь, куры такие красивые, что мне жаль их резать, а потому я решила купить к обеду телячьи отбивные. Вы не будете сердиться, если я сделаю на обед отбивные?

И вот, пока Испанка рвала в огороде салат, я заметила, как санитар прокрался к курятнику. Но сперва я не придала этому значения. Я в это время накрывала на стол. Вдруг я чувствую шлепок по спине. «Что за черт?» — думаю я.

Оборачиваюсь и вижу: на земле полно крови. Об меня ударилась курица с наполовину оторванным крылом. Даже платье мне запачкала. Только я хотела крикнуть, как он шепчет:

— Тс-с-с! Тише! Дай мне твой бумажный мешок!

— Какой мешок? Смотри, Испанка не такая разиня, как ты думаешь! Она заметит и даст нам хорошую взбучку!

Но он даже не удостаивает меня ответом. Ловко хватает подраненную курицу, как заправский бандит, сворачивает ей шею и прячет в бумажный мешок.

Я все рассказала Испанке. Правда, рассказала я ей об этом позже, когда она как-то раз приехала к нам в гости.

— Ах вот, — говорит, — куда девалась моя курица!

И еще раз я видела собственными глазами, как он ворует. Однажды мы все отправились в Сан-Джентиле (что в Дзагороло) навестить отца Эрколетто.

Приезжаем в поселок, где жил отец Эрколетто и Альбы — красивый седой старик, с виду суровый, с усами, настоящий гарибальдиец, с остекленевшими глазами. Входим в почерневший деревенский дом. Я развожу огонь в камине. Эрколетто рубит дрова за домом.

Ставим варить макароны, приготовляем помидорный соус с луком. Едим шпинат, молоденького козленка. Получился прекрасный обед. Наедаемся до отвала.

После обеда Эрколетто предлагает:

— Пошли навестим тетку Крешентину? Она выставит нам пару бутылей вина, а заодно мы и поприветствуем ее.

Тетка жила в домике по соседству. Была она уже совсем старухой, лет, наверное, около ста. Я говорю:

— Пошли.

И мы отправляемся к Крешентине.

Старуха принимает нас как нельзя лучше. Сразу видно, что ее давно никто не навещал. Она ставит на стол молодое шипучее вино с легким привкусом серы, и мы все пьем его с наслаждением, словно родниковую воду.

Потом санитар запевает: «О грусть, мечта сладчайшая…» Мы все подпеваем.

Санитар предлагает:

— Может, теперь станцуем?

И, запевая быструю, веселую песню, подхватывает старуху и начинает кружить ее в танце. Старухе под сотню лет, а она подвижна, прыгает, вертится как юла.

Альба напилась. Я тоже была хороша. Да, в общем, все изрядно нагрузились. Старуха разошлась больше всех. Санитар подзадоривал ее, пел, кричал, отбивал ритм на кастрюле.

Вдруг старухе становится плохо, и она падает на пол. Подымаем ее за ноги и за руки, чтобы перенести на кровать.

Постель старинная, высоченная, метра два от пола. Чтобы взобраться, нужна лесенка.

С большими усилиями мы вчетвером водружаем ее на это ложе. Я предлагаю:

— Может, заварим ей ромашку?

— Нет, — говорят, — тут бы лучше таблетку бикарбоната!

А где он, этот бикарбонат?

Мы бросаемся искать бикарбонат, и санитар под предлогом поисков начинает обшаривать ящики комода. Его явно интересовали не таблетки, а старухины деньги.

Обнаружив несколько бумажек по тысяче лир, он запихивает их в карман, прибирает к рукам золотые сережки с коралловыми подвесками, находит золотую цепочку — и ту в карман.

Словом, он обобрал тетку Крешентину как липку. Я выговариваю ему:

— Послушай, как это можно в знакомом доме, куда тебя пригласили, где ты веселился, пел, танцевал, рыскать в ящиках?

— Подумаешь! — возмущается санитар. — Что я такого взял? Так, всякое барахло, которое гроша ломаного не стоит.

— И после этого, — говорю, — ты еще называешь себя честным человеком?

Санитар всегда был нечист на руку. Если в гостях ему приглянулась какая-нибудь вещица, то пиши пропало. Он придет еще раз, другой, третий и вещицу не трогает. Но на четвертый — обязательно сопрет.

Такая уж у него была привычка. Исключений он не делал ни для кого. Если что-нибудь ему приглянулось, он непременно стибрит. Эрколетто его терпел только из-за своей сестры, а так просто не переваривал. Эрколетто никогда в жизни не позволит себе украсть у родственников или у бедной одинокой старухи!

Забыла, кстати, сказать, что санитар с Альбой вовсе даже и не женаты, хотя и живут вместе вот уже лет двадцать. У него есть другая жена и дети, живущие неведомо где. От Альбы у него пятеро детей, из которых одна уже замужем.

Первую жену он бросил, по его словам, за то, что, вернувшись из Африки, нашел ее больной нехорошей болезнью. Нашел он ее в госпитале Сан-Галликано, в венерическом отделении. Он нашел ее там на излечении, вернувшись с войны, и, понятно, решил с ней тут же разойтись.

В том же госпитале он познакомился с Альбой, которая ходила туда навещать свою больную мать. Они сошлись, нарожали пятерых детей и не расставались до самой Альбиной смерти.

Ихняя дочка вышла замуж в этом году. Она какая-то шалая, с вывихами. Вышла замуж за безработного паренька. И все из-за каприза, она пожелала выйти замуж именно за безработного. Она говорила:

— Подумаешь, безработный! Содержать нас будет отец! Стоит ему немного поужаться здесь, поужаться там — и вот тебе двадцать тысяч лир на квартиру!

Поженились они так, на фу-фу, без гроша в кармане. Отец мужа купил им спальню, шкаф и два матраса. Все остальное — санитар.

Муженек ее — самый настоящий бродяга и бездельник, парень на редкость никчемный. Ничего, кроме бороды, усов и длинных волос. Разыгрывает из себя человека не от мира сего. А на деле глуп как пробка, с ним не о чем даже поговорить. При этом еще вечно корчит недовольно-брезгливую мину, кто бы чего ни сказал. А от чепухи, которую сам порет, прямо в восторге. Самовлюбленный болван. Дочь санитара работает в «Станде» продавщицей. Остальные еще маленькие: одной двенадцать лет, другой десять. Обе славные, учатся. Только