Читать книгу - "Вопрос – половинка сердца - София Лундберг"

– Вот теперь я точно абсолютно естественная, – смеется Алиса.

– А я думала, что это только в мое время жгли бюстгальтеры.

– Ха, попробовала бы ты сама поносить бюстгальтер под этим платьем, я даже без него не могла в нем толком вздохнуть. Не представляю, как ты только выдерживаешь в своих нарядах, когда работаешь. Тебе реально стоит попробовать поносить джинсы и футболку. Лучше ничего еще не придумали.

Элин протягивает ей халат:

– Я тоже когда-то была юной. И даже убегала босиком по ночам из дому, чтобы купаться в море. Честное слово.

Алиса опускается на серо-голубой диван. Подворачивает под себя ноги и закутывается в одеяло.

– Ты, босая, купалась ночью… в такое можно поверить, лишь увидев собственными глазами. – Она хлопает ладонью по сиденью рядом с собой: – Садись и рассказывай. Почему ты так увлеклась фермами и тракторами?

Элин колеблется. Какое-то время просто молча стоит и размышляет.

– Ты самый упрямый человек, которого я только знаю, – наконец говорит она, и Алиса довольно кивает.

Пытаясь сглотнуть образовавшийся в горле комок, Элин подходит к письменному столу и берет записную книжку в черном переплете. Проводит указательным пальцем по обложке, осторожно разгибает загнувшийся уголок первой страницы. Потом садится рядом с дочерью, положив книжку на колени. Похожие на шелест слова едва слышно срываются с ее губ. Алиса поудобнее устраивается на диване и внимательно слушает.

– Вот эта дверь, она синяя… – Элин замолкает и долго глядит на фотографию.

– Ага, и что там, с этой дверью? Выглядит весьма ветхой, словно это дверь сарая.

– Так оно и было. Но не с этой, которая на снимке, а с той, которую я помню. Я выросла далеко от Нью-Йорка…

– Ну да, в Париже. Ты уже рассказывала мне об этом. О своей карьере модели и шикарной квартире с видом на Эйфелеву башню. И о процветающем книжном магазине твоей мамы. Жалко, что она умерла. Думаю, мы стали бы с ней друзьями.

Элин легонько качает головой. Откашливается. Горло словно сдавило обручем. Быстро-быстро бьется в груди сердце. Ее голос ломается, когда она начинает говорить:

– За этой дверью жила моя настоящая мать.

– Что значит – настоящая?

– Я родилась и выросла в Швеции. На острове, в сельской местности. Более того, на ферме.

– Что ты имеешь в виду?

– Это фотографии моих воспоминаний. Язык, на котором сделаны записи в книжке, шведский. Я писала другу. Нарисовала для него цветы – те, что росли там, где мы жили.

– Швеция? Ничего себе! – Алиса потрясенно качает головой.

– В последнее время на меня нахлынуло так много воспоминаний, что я не знаю, куда от них деваться. Словно я снова очутилась в Швеции. И я ничего не могу с этим поделать.

Алиса со свистом втягивает в себя воздух.

– Так ты всю жизнь лгала мне? И папе? Всей нашей семье? Но как же тогда Париж? Мы же все вместе ездили туда, и ты чувствовала себя там как дома.

Элин кивает. Закрывает глаза и крепко обхватывает запястье дочери. Алиса уже не сидит, а стоит, глядя на нее сверху вниз.

– Я была вынуждена, – шепчет Элин.

– Но как же так, мама! Ты же сама учила меня никогда не лгать.

– Верно. Но я сбежала оттуда и решила больше никогда туда не возвращаться.

– И тебя никто не искал? Даже твоя мама?

– Я сбежала к моему отцу в Стокгольм, так что она знала, где я. После этого я переехала в Париж, это не так далеко оттуда. Агент случайно встретил меня на стокгольмских улицах. Шведские девушки в то время пользовались популярностью в Париже. Я получила предложение там работать, а агентство позаботилось о крыше над головой для меня. Я много и упорно трудилась, глотая слезы и всеми силами пытаясь заглушить тоску по родине. А потом все было в точности так, как я тебе рассказывала.

– За исключением твоей смешной, эксцентричной матери.

– Верно, но эта женщина действительно существовала и была моим другом. Пожалуй, я бы даже хотела, чтобы она была моей мамой.

– Так я, значит, наполовину шведка. А не француженка, – бормочет Алиса.

– Верно, ты наполовину шведка. Я же абсолютная стопроцентная шведка. Но я ни разу не была на родине с тех пор, как покинула ее в шестнадцать лет.

– Прямо как мне сейчас.

– Тебе уже семнадцать. Забыла?

Алиса улыбается, но почти тут же ее лицо снова становится серьезным.

– Но почему ты никогда об этом не рассказывала? Что такого ужасного в том, чтобы быть шведкой?

– Ничего ужасного в этом нет. Просто это было так давно. Франция стала моей новой родиной, и, когда я встретила там твоего папу, у меня началась совершенно другая жизнь. Я так боялась потерять его.

– Но как же ты не понимаешь? Ты так долго скрывала правду от нас, самых близких тебе людей, что нам теперь совершенно невозможно любить тебя. Как и тебе – любить нас.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты превратилась в один большой знак вопроса. Для нас и для себя самой. Вопросительный знак – это всего лишь половинка сердца, ты когда-нибудь задумывалась об этом? Нельзя любить человека, если его сердце переполнено секретами. Просто не получится.

По щекам Элин бегут слезы. Она кивает и перелистывает страницы записной книжки.

– Мне следовало сразу же все рассказать.

– Верно. Так почему же ты этого не сделала? Почему так долго лгала?

– Мне было не так-то легко сказать правду, уж слишком много всего в ней было намешано. Мы были бедными, и, думаю, я стыдилась своей нищеты. Я боялась, что твой отец бросит меня, если узнает правду. Я так была в него влюблена, так хотела, чтобы он постоянно был рядом. Он был моей тихой гаванью. Моим убежищем.

– Так ты притворялась идеальной только ради него? Все эти годы, весь ваш брак? Но это же ненормально, мама, просто ненормально!

Сунув палец в рот, Элин слоняется по гостиной. Она грызет светло-розовый ноготь и через открытую дверь на террасу прислушивается к шуму дождя. Изливаясь с небес, потоки воды с такой силой хлещут по оставленной снаружи садовой мебели, что столы и стулья стоят окутанные дрожащим ореолом серых брызг. Где-то вдали грохочет нечто весьма смахивающее на гром, но в Нью-Йорке никогда нельзя быть до конца уверенным, какие звуки в нем природного происхождения, а какие – искусственного. Элин закрывает дверь, оставив непогоду бушевать снаружи.

– Громыхает, – бормочет она.

– Мм, должно быть ангелы снова затеяли свою игру, – отвечает Алиса.

Она сидит на диване.