Читать книгу - "Тесные врата. Изабель. Пасторальная симфония - Андре Жид"

Сначала я ничего не мог понять, но потом вспомнил строчку из письма Казимира: «Я помогаю валить деревья…»

– Зачем они это делают? – наивно спросил я.

– Как зачем, дорогой сударь? Спросите у кредиторов. Впрочем, не в них дело, все делается за их спиной. Имение заложено и перезаложено. Мадемуазель де Сент-Ореоль берет все, что может.

– А она там?

– Как будто вы этого не знаете!

– Я просто предполагал, судя по некоторым словам…

– Именно с тех пор, как она там, все и пошло как нельзя хуже. – На некоторое время он овладел собой, но потребность высказаться на этот раз его пересилила; он больше не ждал моих вопросов, и я счал более разумным не задавать их.

– Как она узнала, что ее мать парализована? – говорил он. – Я так и не смог этого понять. Когда она узнала, что старая баронесса не может больше встать с кресла, она заявилась туда со своими вещами, и г-же Флош не хватило мужества выставить ее за дверь. Тогда-то я и уехал оттуда.

– Очень жаль, ведь вы, таким образом, оставили Казимира.

– Возможно, но я не мог оставаться рядом с этой… я забываю, что вы ее защищали!..

– Быть может, я и дальше буду это делать, господин кюре.

– Продолжайте. Да-да, мадемуазель Вердюр тоже ее защищала до тех пор, пока не увидела смерть своих хозяев.

Я восхищался тем, что аббат почти полностью освободил свою речь от того изящества, которое было ей присуще, пока он находился в Картфурше; он уже освоил манеру и язык, свойственные сельским священникам в Нормандии. Он продолжил свою мысль:

– Ей тоже показалось странным, что оба умерли одновременно.

– Разве?..

– Я ничего не говорю, – и он по старой привычке надул верхнюю губу, но тут же прибавил: – Хотя в округе говорили всякое. Никому не нравилось, что племянница стала наследницей. И Вердюр тоже предпочла уйти.

– Кто же остался с Казимиром?

– А! Вы все-таки поняли, что общество его матери не подходит ребенку. Так вот, он почти все время проводит у Шуантрёйлей, ну, вы знаете, садовник с женой.

– Грасьен?

– Да, Грасьен, который воспротивился было вырубке деревьев в парке, но ничем не смог помешать. Это нищета.

– Между тем у Флошей деньги были.

– Но все было проедено в первый же день, сударь вы мой. Из трех ферм Картфурша г-жа Флош владела двумя, которые уже давно были проданы фермерам. Третья, маленькая ферма де Фон, еще принадлежит баронессе – она не сдавалась в аренду, за ее состоянием следит Грасьен, но она тоже скоро со всем остальным пойдет с молотка.

– А само имение Картфурш будет продано?

– С торгов. Но это невозможно сделать до конца лета. А пока, прошу поверить, девица пользуется этим. Кончится тем, что ей придется сдаться, но к этому времени в Картфурше останется половина деревьев…

– Кто же покупает у нее лес, если она не имеет права его продавать?

– Вы еще так молоды. Когда все идет за бесценок, покупатель найдется.

– Любой судебный исполнитель может запретить это.

– Судебный исполнитель заодно с дельцом, представляющим интересы кредитора, который там обосновался и который, – он наклонился к моему уху, – спит с ней, раз уж вы хотите все знать.

– А как книги и бумаги г-на Флоша? – спросил я, не выказывая волнения от его последней фразы.

– Мебель и библиотека будут пущены скоро в продажу, или, точнее, на них будет наложен арест. К счастью, там никто не догадывается о ценности некоторых произведений, иначе их давно бы уж и след простыл.

– Может найтись какой-нибудь пройдоха…

– Сейчас все опечатано, не беспокойтесь, печати снимут только для инвентаризации.

– Что говорит обо всем этом баронесса?

– Она ни о чем не подозревает, ей приносят еду в спальню, она даже не знает, что ее дочь находится там.

– Вы ничего не говорите о бароне.

– Он умер три недели назад, в Каене, в доме для престарелых, куда мы его недавно устроили.

Мы приехали в Пон-л’Евек. Аббата Санталя встречал священник, аббат попрощался со мной, порекомендовав мне гостиницу и человека, сдававшего напрокат коляски.

На следующий день я остановил коляску у входа в парк Картфурша; я условился с возницей, что он приедет за мной через пару часов, когда лошади передохнут на одной из ферм.

Ворота в парк были широко открыты; почва аллеи была изуродована гужевыми повозками. Я готовился к самому страшному разорению и был неожиданно обрадован при виде моего доброго знакомца – распустившегося «бука персиколистного»; мне не пришло в голову, что своей жизнью он обязан, очевидно, лишь заурядному качеству своей древесины; идя дальше, я убедился, что топор не пощадил самых прекрасных деревьев. Прежде чем углубиться в парк, мне захотелось увидеть тот павильон, где я обнаружил письмо Изабель, но вместо сломанного запора на двери висел замок (позже я узнал, что лесорубы хранили там инструменты и одежду). Я направился к дому. Прямая аллея, обсаженная низким кустарником, вела не к фасаду, а к службам, к кухне, напротив которой начиналась невысокая огородная изгородь; еще издалека я увидел Грасьена, идущего с корзиной овощей; он заметил меня, но сначала не узнал; я окликнул его, он двинулся мне навстречу и вдруг воскликнул:

– Вот как! Господин Лаказ! В это время вас уж точно не ожидали! – Он смотрел на меня, покачивая головой и не скрывая недовольства моим присутствием, но тем не менее добавил более спокойно:

– Малыш, однако, будет рад вас видеть.

Мы молча сделали несколько шагов в сторону кухни; он попросил меня подождать и вошел поставить корзину.

– Так вы приехали посмотреть, что происходит в Картфурше? – сказал он более учтиво, когда вернулся ко мне.

– Похоже, дела идут не очень-то хорошо?

Я взглянул на него: его подбородок дрожал, он ничего не отвечал, потом вдруг схватил меня за руку и увлек на лужайку перед крыльцом дома. Там распростерся труп огромного дуба, под которым, помню, я прятался от осеннего дождя; рядом валялись поленья и щепки от сучьев.

– Вы знаете, сколько стоит такое дерево? – задал он мне вопрос. – Двенадцать пистолей[18]. А знаете, сколько они заплатили?! За него, да и за все остальные… Сто су[19].

Я не знал, что в этих краях пистолями называли экю[20] в десять франков, но момент был неподходящий для того, чтобы просить разъяснений. Грасьен говорил сдавленным голосом. Когда я обернулся к нему, он тыльной стороной руки смахнул с лица то ли слезу, то ли капли пота и, сжав кулаки, заговорил:

– У-у, бандиты! Когда я слышу, сударь, как они орудуют тесаком или топором, я схожу с ума, их удары бьют меня по голове; мне