Читать книгу - "Старший трубач полка - Томас Гарди"

Затем Боб подумал о том, как много потерял по части безобидных мужских развлечений за эти злосчастные дни. Ведь каждый день после полудня он мог отправляться на соседний модный курорт и стоять там, сняв шляпу перед дворцом Глостеров, пока не появятся король и королева, и, приветствуя их, удостоиться совершенно задаром улыбки их величеств; мог наблюдать за сменой караула, слушать музыку, разглядывать придворных, а главное – посматривать на хорошеньких городских девушек, которые, постукивая каблучками, прогуливаются по эспланаде, демонстративно устремив взгляд своих невинных глаз вдаль: на море, на небо, на серые скалы и лишь невзначай – на стоявших поблизости солдат, и в том числе на него.

«Я вырву из сердца ее образ, – сказал себе Боб. – Не позволю ей больше делать из меня дурака». И это решение было проведено в жизнь в манере, не лишенной подлинного величия.

Боб разыскал отца на чердаке мельницы и заявил:

– Ты правду сказал, отец: у меня мозги протухнут, как вода в трюме, если я и дальше буду непрестанно о ней думать. Клянусь честью моряка, не желаю я больше вздыхать, желаю смеяться! Она исчезла? Ну и скатертью дорога! Почему бы мне не чувствовать себя счастливым? Только с чего начать?

– Правильно, плюнь на это, сынок, – сказал мельник. – Покушай-ка всласть и выпей чего-нибудь горячительного.

– Ага, это мысль!

– Да и табачок в этом случае неплох. Ну и спиртное. Только не советую тебе пить неразбавленное.

– Табачок!.. Я совсем про него позабыл! – воскликнул капитан Боб.

Он направился к себе в комнату, поспешно распаковал сверток с табаком, который привез с корабля, и сразу принялся за дело, крикнув Дэвиду, чтобы притащил бутылку старого домашнего меда, хранившуюся в погребе уже двенадцатый год. По прошествии сорока пяти минут, когда отцу удалось его разыскать, он уже являл собой едва различимый за густыми облаками дыма предмет.

Разглядев его, мельник вздохнул с облегчением:

– Черт побери, это ты Боб! А я уж думал, что мы горим.

– Я курил трубку за трубкой, чтобы заставить себя забыться, отец. А жевать не помогает.

Чтобы раздразнить свой ослабевший аппетит, незадачливый моряк велел Дэвиду зажарить ему омлет и испечь пирог с тмином. Пирог получился таким сдобным, что рассыпался от прикосновения ножа, как цветок, роняющий лепестки. С той же благородной целью Боб закинул на ночь удочки в пруд и наутро извлек оттуда целое семейство жирных угрей. С самых крупных тотчас содрали кожу и приготовили их ему на завтрак. Угри были любимым блюдом Боба, но пока он не сделал над собой вышеописанного героического усилия, состояние его духа в последние дни не позволяло ему вспоминать о том, что они в изобилии водятся в пруду позади отцовского дома.

Прошло всего несколько дней, и Боб Лавде значительно окреп духом и телом. Другим мощным целебным средством против его хандры явилось общество мисс Гарленд, ибо, как известно, от любви легче избавиться, не просто вытравляя ее из сердца, а подыскав ей замену. Однако сознание, что он нанес Энн глубокую обиду и что в ее лице имеет дело с девушкой, которая по своему положению и образованию должна была бы вращаться в более высоких сферах, заставляло Боба долгое время держаться от нее в стороне, хотя они и жили под одной кровлей. Впрочем, этому отчуждению был до некоторой степени положен конец, когда как-то раз поутру в щель перегородки, отделявшей комнату Энн от другой половины дома, просунулся кончик пилы. Хотя Энн обедала и ужинала теперь вместе с обоими Лавде и матерью, она продолжала занимать те же комнаты, что и раньше, ибо здесь, в одиночестве, ей удобнее было предаваться своим любимым развлечениям – вязать на спицах и перерисовывать картины отца, – и перегородка, разделявшая обе части дома, еще не была снесена.

Перед изумленным взором Энн пила прокладывала себе путь сверху вниз, и Энн вскочила из-за мольберта; еще секунда, и парусина, которой была заделана смежная дверь, оказалась пропиленной до самого основания вместе с наклеенными на нее обоями, дверь распахнулась, явив стоявшего за ней Боба с пилой в руке.

– Прошу прощенья, сударыня, – сказал Боб, стаскивая с головы шляпу, в которой он производил эту работу, и красивое лицо его расплылось в широкой улыбке. – Я не знал, что эта дверь ведет в вашу комнату.

– Неужто, капитан Лавде!

– Я нарочно хотел снять эту перегородку – ведь мы теперь одна семья, – но, право же, думал, что дверь ведет в коридор.

– Это не имеет значения. Я могу переселиться в другую комнату.

– Ни в коем случае. Отец не позволит мне выживать вас из вашей комнаты. Я заделаю все обратно.

Однако обнаруженный Бобом новый проход, по-видимому, настолько заинтересовал Энн, что она шагнула через порог и очутилась в темном тесном коридоре, которого прежде никогда не видела.

– Отсюда можно пройти прямо на мельницу, – сказал Боб. – Хотите посмотреть, как она работает? Хотя, может, вы уже видали…

– Я была только на первом этаже.

– Давайте посмотрим сверху. Я ведь теперь, вы знаете, обучаюсь мельничному искусству, чтобы помогать отцу.

Они прошли по темному коридору, в конце которого он открыл небольшой люк, и она увидела длинные спицы мельничного колеса, медленно вращавшиеся в проеме между влажными скользкими стенами, и брызги воды, искрившиеся и сверкавшие как звезды там, где луч солнца проникал в это мрачное помещение. В лицо Энн пахнуло холодом и сыростью, и, стараясь перекрыть доносившийся снизу грохот, она крикнула:

– Как здесь жутко! Пойдемте отсюда.

Боб закрыл люк, шум стих, и Энн прошла за Бобом во внутреннее помещение мельницы, где было тепло и уютно, а в воздухе висел легкий мучной туман. Затем они поднялись по лестнице и увидели безостановочно кружившиеся тяжелые жернова и желтое зерно, струившееся по желобу. Они поднялись еще выше, на самый верх, где стояли большие лари с пшеничной мукой, а длинные, как усики насекомого, лучи солнца, пробиваясь сквозь крохотное окошко, путались в паутине и стропилах, но победоносно заканчивали свой путь, ударяясь о противоположную стену и расцвечивая ее золотым узором.

Увлеченный своей миссией, Боб снял крышку с быстро крутившегося решета, и оттуда поднялось густое облако муки, заставив Энн подумать, что, вероятно, она сильно побледнела, пока совершала это путешествие по мельнице. Она поблагодарила своего спутника за то, что он взял на себя труд проводить ее, и выразила желание спуститься вниз. Он исполнил ее просьбу с той же почтительной готовностью, внезапно почувствовав – и с каждой минутой это чувство становилось все более отчетливым, – что