Читать книгу - "Останься со мной - Айобами Адебайо"

до самой нашей смерти. Я стал шепотом рассказывать ей сказки — те, что когда-то рассказывала муми нам с Дотуном и Аринолой.

У меня не было любимых сказок, но одну я рассказывал особенно часто. На каждую сказку у муми была поговорка. Эта сказка всегда начиналась с поговорки «Оломо ло л’айе» — «Рука, качающая колыбель, правит миром».

В стародавние времена, когда звери ходили на двух ногах, а у людей на коленях были глаза, у Иджапы-черепахи была жена по имени Ийяннибо.

Они любили друг друга и жили счастливо. У них не было никого, кроме друг друга: они не смогли завести даже одного ребенка. Много лет они просили Олодумаре[39] послать им детей, но безуспешно. Каждый день Ийяннибо плакала. Куда бы она ни пошла, люди над ней насмехались, показывали пальцем и смеялись ей в спину на рынке.

Больше всего на свете Ийяннибо хотела иметь ребенка; даже больше самой жизни. Однажды Иджапе надоело, что жена все время плачет, и он отправился в далекий край, где жил могущественный Бабалаво[40]. Ему пришлось пересечь семь гор и семь рек, чтобы добраться до этого края. Дорога была долгая, но Иджапа не роптал. Этот Бабалаво был самым могущественным колдуном в мире. Иджапа не сомневался, что, если его проблему можно решить, Бабалаво поможет это сделать.

Иджапа пришел к Бабалаво и стал молить его о помощи. Бабалаво приготовил угощение. Он положил его в тыкву-горлянку и попросил Иджапу отнести угощение жене. Бабалаво заверил Иджапу, что, как только его жена съест это блюдо, она забеременеет, но предупредил, чтобы тот не пробовал его сам и не открывал сосуд, пока не доберется до дома. Иджапа поблагодарил Бабалаво и ушел.

По пути домой ему снова пришлось пересечь семь гор и семь рек. От угощения исходил очень приятный запах, солнце палило, а Иджапа устал. Спустившись с третьей горы, он сел на берегу третьей реки отдохнуть и выпить воды. Еды у него не было, вокруг не росли плодовые деревья, даже трава не росла. Иджапа очень проголодался.

Он решил взглянуть на угощение одним глазком. Он не собирался его есть; хотел просто взглянуть. Открыл сосуд из тыквы-горлянки и увидел асаро — густую кашу из батата с толченым ямсом и пальмовым маслом, а еще рыбу, мясо, овощи и раков.

Искушение было велико. Живот черепахи громко урчал. Но он подумал о пустых руках жены и закрыл сосуд. Он пошел дальше. Солнце разгорелось еще сильнее, он проголодался пуще прежнего и совсем выбился из сил. Спустившись с пятой горы, он сел отдохнуть на берегу пятой реки.

Иджапа подумал: вот бы дотронуться до угощения пальчиком и почувствовать вязкость пальмового масла. Тогда я пойму, использовал ли Бабалаво хорошее масло. Не хочу, чтобы от его угощения у Ийяннибо разболелся живот.

Иджапа дотронулся до асаро одним пальчиком, чтобы определить качество пальмового масла. Растер масло между кончиками пальцев. Хорошее масло, подумал он, но вдруг оно невкусное? Он зачерпнул немного асаро и попробовал. Живот тут же зарокотал, как гром, и не успел Иджапа оглянуться, как умял все содержимое горлянки. Попробовав один кусочек, он уже не смог остановиться и удержаться. Поев, он причмокнул губами, вымыл руки в ручье…

И тут же уснул.

Он проснулся через три дня, но тогда еще этого не знал. Ему показалось, что прошел всего час. Он решил снова пойти к Бабалаво и соврать, что тыква упала, разбилась, а асаро пролилось. Добрый Бабалаво приготовит новое угощение, подумал он.

Иджапа попытался встать и понял, что это не так-то просто. Опустив голову, он посмотрел на свой живот и увидел, что тот раздулся, как у беременной женщины на девятом месяце.

Сломя голову он побежал через пять гор и пять рек и, очутившись у дома Бабалаво, пропел:

Бабалаво мо ва бебе

Алугбирин

Бабалаво мо ва бебе

Алугбирин

Они н мама ф’ово б’ену

Алугбирин

Они н мама ф’ово б’ену

Алугбирин

Огун то се фун ми л’екан

Алугбирин

Мо ф’ово мо фи б’ену

Алугбирин

Мо ва б’оджу в’окун

О ри танди

Алугбирин

Клятву я нарушил, Бабалаво.

Слово не сдержал я, Бабалаво.

Угощенье сбереги, велел ты.

Угощенье не трожь, велел ты.

Не послушался я Бабалаво.

Угощение съел я, Бабалаво.

Ты велел мне не тянуть руки в рот.

А теперь взгляни на мой живот.

Ротими всегда засыпала, не дождавшись конца песенки, и на этом моя сказка заканчивалась. В отличие от муми, я никогда не начинал ее с поговорки. Раньше я ей верил и, как черепаха и его жена, считал, что в этом мире без потомства обойтись нельзя. Мне казалось, что, если у меня будут дети, которые станут называть меня Бабой, это изменит весь мой мир, очистит меня и даже сотрет воспоминание о том, как я столкнул Фуми с лестницы. Но хотя я много раз рассказывал Ротими эту историю, я уже не верил, что рука, качающая колыбель, правит миром.

36

Хотя молния дважды ударила в одно дерево, я почему-то надеялся, что во второй раз она не повлечет столь страшных разрушений. Вскоре после того, как Ротими исполнился год, я отвел ее в больницу сдавать тест на генотип и через несколько дней заехал за результатами по пути с работы. Мои страхи подтвердились, но к моменту возвращения домой я был спокоен и почему-то уверен, что дочь не умрет, хотя в ее тесте значились красные буквы SS. Я до сих пор не могу объяснить, откуда взялась эта уверенность, но я ощущал ее, как твердую почву под ногами. Узнав о результатах, Йеджиде закрыла лицо ладонями, но больше никак не отреагировала. А когда Ротими впервые попала в больницу с приступом, отказалась ее сопровождать.

— Я? Ночевать в больнице? Акин, я так устала, сил нет никаких, — сказала Йеджиде, выйдя из палаты после того, как Ротими приняли на госпитализацию. — Мне надо отдохнуть.

Я винил во всем себя: это из-за меня Йеджиде, казалось, утратила способность радоваться. Я смотрел ей вслед; она плелась к выходу, а я думал, пройдет ли ее усталость, если она хорошенько выспится, или усталость уже стала хронической и ей никогда не станет легче.

Через два часа меня пустили к Ротими. Она казалась такой маленькой; ей было не место на больничной койке. Ее положили под