Читать книгу - "Окно с видом на счастье - Наталья Игоревна Соснина"

Удивительно, сколько всего они узнали на уроках этой чудесной женщины! Она учила их правильно подбирать цвета в одежде и выводить пятна от свеклы и сока. Рассказывала разные интересные истории из жизни, пока они что-нибудь резали или строчили на зингеровских машинках, при этом успевая подойти к каждой — помочь, показать, направить. Пять лет они провели вместе и все, чему учила их Любовь Степановна, пригодилось им в жизни. Пять лет у них был этакий свой, женский мирок, созданный любимой учительницей. Они ждали уроков домоводства, потому что она обязательно рассказывала им что-нибудь интересное и новое. Обменивались рецептами и спрашивали у нее, как правильно подготовить продукты для какого-нибудь интересного салата. Они шили изделия, положенные по школьной программе, а кроме этого, те девочки, кто увлекся шитьем всерьез, советовались с учительницей по пошиву чего-то более сложного, чем ночная сорочка.

Катя рано начала шить сама. Во-первых, ей это нравилось, а во-вторых, родители не баловали ее в детстве вещами, и она начала восполнять это самостоятельно. В седьмом и восьмом классе она уже вовсю кроила и шила юбки, платья и даже брюки. С брюками, конечно, помогла Любовь Степановна, застежку делали вместе, но, тем не менее, это было самостоятельно созданное изделие. Брючки вышли замечательные, и Катя щеголяла в них все лето.

Все девчонки, без исключения, стали отличными хозяйками, а тетрадки с рецептами и хитростями Любови Степановны хранились всегда: смешные, с наклейками из открыток и вырезками из газет и журналов и записями неустойчивым детским почерком, тем не менее, они не раз пригодились во взрослой жизни. А любимое «Примета-а-а-ли!» девчонки всю жизнь вспоминали с теплотой и улыбками. Любовь Степановна всегда проговаривала их действия на уроках: «Так, девочки! Приметали! Отрезали ниточку! Подшили «козликом!»

Девчонки умели и тесто для пирогов поставить, и начинку сделать из ничего. Знали, как правильно вымочить селедку для форшмака, как нафаршировать щуку, как отбелить пожелтевшие скатерти, как связать носки и варежки. А уж про торты, пирожные, кексы, слойки, творожные запеканки и сочни и говорить нечего! Уже начиная с пятого класса, они собирались дома то у Ани, то у Маши, чаще — у Кати и пекли что-нибудь вкусненькое: то печенье на майонезе или с начинкой из смородинового варенья, которого в изобилии было в любой из их семей, то «Муравьиную горку», то «Медовый», став постарше — «Наполеон» и эклеры. Словом, не было, наверное, другого предмета в школе, который дал бы им столько в жизни! Они любили многих своих учителей, но Любовь Степановну вспоминали чаще других: просто потому, что готовить, стирать, убирать и шить им приходилось самим, особенно в девяностые, когда нужно было выдумывать, как накормить семью, имея в активе банку сайры, два бульонных кубика, луковицу и пакет «Геркулеса».

Разулыбавшись своим детским воспоминаниям, они молчали некоторое время, а потом Катя тихонько запела: «По Дону гуляет, по Дону гуляет, по До-о-о-ону гуляет казак молодой…» У нее был негромкий красивый голос и очень хороший музыкальный слух, поэтому начинала всегда она. Девочки подхватили песню и, как это частенько у них бывало, продолжали свои кулинарные изыскания уже под аккомпанемент собственных голосов. Спели «По Дону», потом «Виновата ли я», потом «Что стоишь, качаясь…»

В кухню заглянул Дима:

— Девчонки! Спойте еще чего-нибудь, а? Так классно поете, вам надо было ансамбль создавать! — похвалил он их.

— Ага! — засмеялась Аня. — ВИА.

— Ла-а-адно! Сейчас тебе «Зурбаган» сбацаем! — смилостивилась Катя.

И она запела чисто, высоко, но в то же время негромко:

«Засыпает синий Зурбаган…»

Подруги, отложив ножи, потому что мелодия была сложная и требовала сосредоточения, а еще потому, что песня была такая… печальная и одновременно светлая, что к горлу подступал комок, подхватили.

«Смотрит девушка с пристани вслед кораблю…

И плечами поводит, озябнув от ветра…

Я люблю это время, безнадежно люблю…»

На три голоса выходило чудесно, они умели дополнять друг друга: Аня и Маша окончили музыкалку, а у Кати прекрасный слух был от природы. Слушать их было одно удовольствие, но Дима, внутренне восхищаясь красивым пением, смотрел, тем не менее, на них с грустью и думал: «Как рано они повзрослели, девчонки».

Они на самом деле рано стали взрослыми. Как-то так вышло. И росли вроде во вполне благополучных семьях, и жили в комфортных условиях в самом центре города, но у каждой в их двадцать лет уже были за плечами вполне серьезные жизненные трудности, которые приходилось преодолевать то в одиночку, то принимая поддержку подруг, но уже самим, только самим.

Катя рано, в шестнадцать лет потеряла отца и вынуждена была идти работать, потому что на крошечную зарплату матери, которая служила диктором на новосибирском радио, было попросту не прожить. Как только Кате сравнялось семнадцать, она тут же устроилась, не без помощи Регины Ивановны и коллег покойного отца, конечно, в редакцию газеты «Утренний город». Сначала курьером в приемную главного редактора, а через год, когда ушла на пенсию редакторская секретарша, Катя заняла ее место. Восемнадцатилетняя девочка приняла дела, не побоявшись ответственности. И хотя делопроизводство в те годы было не такое сложное, как сейчас, тем не менее, на ее плечах лежало многое: приказы, журналы регистрации различного рода корреспонденции, в том числе писем читателей, а писем этих были просто горы, и Катя порой прятала их в стол, чтобы не регистрировать. Заполнение трудовых книжек, часто — набор текстов для колонки редактора (машинистки уже уходили, когда главный разражался, наконец, своей ежедневной статьей, и набирать ее приходилось Кате). Бесконечные телефонные звонки. Порядок и чистота в приемной и в кабинетах главного редактора и его заместителя, уход за цветами, чистая посуда и всегда свежий чай с обязательной выпечкой, за которой нужно было рано утром сбегать в цеховую столовую. Столовая располагалась в другом здании, и Катя ходила туда через печатные цеха, по внутренним переходам, страшным темным коридорам и лестницам. Булки