Читать книгу - "Жакаранда - Гаэль Фай"

сразу понял, что звуки доносятся снизу. От Клода. Я свесился с кровати над его матрасом и спросил, всё ли в порядке. Он стонал как раненый зверь. Потом, так и не проснувшись, начал всхлипывать, сперва тихо и тоненько, но вскоре всхлипы перешли в отчаянные, гортанные рыдания. Я включил лампу у изголовья. Щёки у него были мокрые от слёз, он шмыгал носом и бормотал во сне что-то на киньяруанда. Длинные, испуганные, непонятные реплики, в которых одни и те же слова повторялись снова и снова. Я хотел уже спуститься позвать мать, но тут подумал ещё раз, что мы с ним теперь братья. И прямо сейчас скрепляется наша связь. Я должен защитить его, как он наверняка защитит меня в будущем. Если не я, то кто? На его потном лице читался дикий ужас. Я прилёг к нему на матрас и, так как спал он, свернувшись калачиком, прижался к его спине. Потом обнял. Он дрожал, продолжая стонать и всхлипывать. Тогда я стал шептать ему что-то успокоительное вроде “Не бойся, я здесь”. Я шептал это, не обращая внимания на его судороги, повторял сотни раз, пока наконец он не затих и наше дыхание не сравнялось. Рано утром мама нашла нас обоих на матрасе, мы спали обнявшись. Как братья.

4

Остаться на второй год – унизительно. В классе меня окружали какие-то гномы, лепреконы и карлики, только-только из началки. Я поклялся, что в жизни больше ничего не провалю. Мало того, я решил стать лучшим учеником, получить блестящее образование и как можно скорее обрести финансовую независимость, чтобы съехать от родителей – из этого дома, который никогда не чувствовал своим.

Мама наняла в магазин продавщицу, чтобы больше заниматься Клодом. Она водила его по врачам, ходила с ним на приёмы в мэрию и префектуру, чтобы утрясти многочисленные формальности. Всё остальное время Клод проводил у неё в магазине, смотрел маленький телевизор, стоявший в подсобке. По вечерам, пока я делал домашнее задание у себя наверху, мама с Клодом садились за кухонный стол и усердно занимались французским, всякий раз не больше получаса, потому что у Клода быстро начинала болеть голова. В остальном он стал хорошо есть, пил молоко литрами и в одиночку исследовал дом и двор. Из-за его раны мы пока не могли сходить погонять в футбол или на баскетбольную площадку, но ему нравилось сидеть рядом и смотреть, как я играю в “Геймбой”.

По ночам он всё так же плакал во сне, но я ложился рядом, и это его успокаивало. Как-то за ужином он наконец попробовал “Данетте”. Глаза у него расширились от восторга, и все мы рассмеялись, когда я сказал “ням-ням”, а он поднял вверх большой палец. Несколько дней спустя, пока мы с родителями ходили в магазин, он сам открыл холодильник, достал оттуда штук десять и съел. Мы нашли его на диване: он лежал, расстегнув пуговицу на штанах, живот у него раздулся от пудинга, а вокруг были разбросаны пустые стаканчики – мама тогда отругала его, кусая губы, чтобы не засмеяться. Он по-прежнему не говорил, но взгляд у него оживился. Он больше не замирал и не смотрел подолгу в пространство, как в первые дни. Я ставил ему мои диски с роком, плясал перед ним как одержимый, и он иногда даже робко хлопал в ладоши.

С недавнего времени мама стала сама менять ему повязку вместо медсестры. Как-то вечером, во время этих ежедневных процедур, я толкнул дверь ванной и увидел на табурете обнажённого по пояс Клода. Весь тощий, рёбра и лопатки торчат. Сутулая спина и выпуклый затылок образовывали линию, напоминавшую вздыбленную кобру. Мама сосредоточенно разматывала бинт и снимала испачканные марлевые салфетки. Из-за белого света ламп ванная напоминала операционную. Когда она сняла последнюю салфетку, показалась рана. Зияющий, сочившийся разрез с ярко-алой плотью и тёмной каймой. Голова была рассечена так глубоко, что я испугался, не виднеется ли там кусочек мозга. Мать осторожно прикладывала тампон с дезинфицирующим раствором. Клод стоически глядел в плитку. Серьёзность раны ужаснула меня. Дрогнувшим голосом я всё-таки спросил у мамы, откуда взялась такая чудовищная рана.

– Неизвестно, – ответила она, точными и уверенными движениями продолжая свое дело. – Он не говорит, поэтому неизвестно.

Она попросила подать ей коробку с марлевыми салфетками с полки позади меня. Я не мог отвести взгляд от зияющей раны. В непроницаемом лице Клода мне чудилось что-то сверхчеловеческое, будто он киборг, не чувствующий боли.

– Знаешь, что я подумала, Милан? – спросила мама, отрезая лейкопластырь. – Раз у тебя завтра нет уроков после обеда, зайдёшь ко мне в магазин, заберёшь Клода и вы вместе пойдёте на ярмарку, ту, что на парковке у площади Европы.

Той ночью, пока Клод плакал во сне, у меня перед глазами вспыхивали кадры из хроники минувшей весны. Массовая резня, раздувшиеся сероватые тела, плаваюшие в реках и озёрах, церкви, где из-за трупов не видно пола. Где-то на этих кадрах, которые я старался зарыть поглубже в памяти как далёкие и бесплотные порождения телевизионной трубки, прятался Клод. А мы с родителями молча и отрешённо сидели за ужином, безучастные к его зову о помощи из другого, чуждого нам мира. Поэтому я обнял его крепче, как бы извиняясь, что не увидел, не услышал его, не был рядом тогда.

На следующий день я зашёл за Клодом, чтобы вместе пойти на ярмарку. Мама взяла с меня слово, что мы не будем кататься на автодроме – из-за его раны. Я договорился с Надеж, что мы встретимся на автобусной остановке перед ярмаркой. Я заметил её издали – по розовым волосам и выделявшемуся в толпе нефорскому прикиду. Тёплые осенние дни выманили всех из домов, на улицах Версаля теснились машины, тротуары были полны людей. Надеж наклонилась, чтобы поздороваться с Клодом дружеским поцелуем в щёку – что его, похоже, удивило, – потом смачно чмокнула меня в губы. Ей было почти четырнадцать, она уже встречалась с парнями, так что держалась свободно. Я же немного терялся, встречаться с девушкой было для меня ново, поэтому, скрывая неловкость, я хлопнул и потёр ладони:

– Ну, с чего начнём?

– С того, чтобы жить быстро, умереть молодым и оставить красивый труп![1] – Надеж высунула язык и кинула “козу”, потом прибавила: – Но если с чего ещё, я тоже за.

Я шёл между Надеж и Клодом. Она сжимала мою левую руку, он правую. Я ликовал. Рядом были два самых дорогих для меня человека на свете. Мы шли