Читать книгу - "Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс"

может, от геля, но, скорее всего, он их просто давно не мыл. А в его поношенном рюкзачке, я так думаю, было много всего, чего мне никогда бы не понадобилось. Он по-прежнему выглядел этаким смуглым еврейским живчиком, который бреется по два раза на дню; хотя я заметил, что он стал выщипывать волоски на переносице – в том месте, где у него когда-то срастались брови. И еще у него изменилась манера речи: произношение осталось таким же, но грамматика и словарь стали более просторечными.

В принципе я предполагал, что Тони будет настроен воинственно и агрессивно – такими мы были в школе. Но мне и в голову не приходило, что он устроит «великую битву принципов» по поводу обычного приглашения в гости. В общем, после обмена едкими любезностями мы уселись за стол. Эми сидела на своем высоком стульчике слева от Тони, с желтым слюнявчиком на груди. Тони устроил настоящее представление по этому поводу: надел свою куртку и отодвинулся на несколько дюймов вправо – «из зоны досягаемости плевка», как он это назвал.

– Никогда не знаешь, когда им взбредет в голову плюнуть и куда оно попадет, – заявил он нам со знающим видом человека, у которого нет своих детей.

– Она у нас очень воспитанная и послушная, – твердо сказала Марион. – И она не плюется. Да, солнышко, ты не плюешься? И ведешь себя за столом хорошо? Ну если только у нее не пучит животик.

Тони изобразил искренний ужас.

– Что общего между нормальными маленькими детьми и неудачно повешенными преступниками?

Марион слегка нахмурилась; я сказал, что не знаю.

– И те и другие писаются в штаны и портят воздух.

Марион молча передала ему тарелку с супом. Тони воспользовался возможностью еще чуть-чуть сдвинуться вправо.

– Ага, никогда не знаешь. Поэтому я все время ношу с собой защитную амуницию. – Он помахал рукавом своей куртки. – При общении с маленькими детьми, при посещении трущоб и при работе в саду. И еще при попытках выбить денежку из Совета по искусствам.

– Как я понимаю, мы представляем опасность с точки зрения общения с маленькими детьми, равно как и посещения трущоб, – сказал я Марион с вполне понятным раздражением.

– Естественно. – Тони повернулся к Эми и попробовал изобразить радушную улыбку. – Тю-тю-тю, – пробулькал он, пародируя доброго дядюшку, впавшего в старческий маразм. – Какая хорошая девочка, как хорошо плюется. Ну, давай, деточка, плюнь в дядю Тони. – Он демонстративно закрылся рукавом.

– Очень вкусно, – сказал я Марион, помахав ложкой над тарелкой с супом.

Я себя чувствовал более чем неуютно. Марион, наверное, ждала похвалы и от Тони; но он был слишком занят, набивая рот хлебом.

– Расскажи о себе, Тони, – попросила она.

– А что рассказывать? Вазектомия вот у меня… надо как-то сокращать текущие расходы. Понемногу пишу для «Театра на колесах». Пытаюсь привлечь к суду местных фашистов из Лейбористской партии. Набираю материал для монографии «Кёстлер: Двуличие как диагноз». Хожу объедаю старых школьных друзей.

– И их жен, – сухо уточнила Марион.

– И их восхитительно ироничных, если не сказать очень язвительных, жен.

В этот момент Эми подавилась и закашлялась, а потом ее немножко стошнило; молочная струйка пролилась на пластиковый слюнявчик. Тони победно расхохотался. Эми булькнула ему в ответ. Он сделал вид, что очищает свою куртку, и мы все расслабились. Когда мы приспособились к его нарочитой грубости и непробиваемому солипсизму, все более или менее пошло на лад. Марион однажды назвала Тони бесчувственным. Я сказал, что скорее здесь дело в том, что он как писатель всегда говорит только правду – во всяком случае, как ему видится правда. «А мне казалось, что писатели – более чуткие люди, чем все остальные», – заметила Марион. Я ответил в том смысле, что между чуткостью и обыкновенной вежливостью все-таки есть разница. Сейчас я уже не помню, сумел ли я убедить сам себя.

После обеда мы с Тони пошли прогуляться по саду. Он с пренебрежением отнесся к «эскапистским» цветочкам, но зато очень подробно расспросил меня о почве, об овощах и о вероятном будущем урожае. Он прожил год в каком-то фермерском кооперативе в Уэльсе и, кажется, нахватался там некоторых эмпирических знаний, оставшись в полном неведении относительно основных принципов садоводства.

– Так вот это оно и есть? – спрашивал он с ехидной улыбкой, глядя на грядку с брюквой. – То, ради чего стоит жить?

Я хотел уклониться от ответа на этот вопрос, но, когда понял, что ничего не получится, решил ответить вопросом:

– Я смотрю, ты уже не такой аполитичный, как раньше?

– Я придерживаюсь более левых взглядов, если ты это имеешь в виду. Человек не может быть полностью аполитичным.

– Да ладно тебе. В юности мы с тобой были абсолютно аполитичны. Нам это было неинтересно, ну разве что в качестве повода для издевательств, ты что – не помнишь? Нас тогда привлекало только искусство. Мы – подвижники и потрясатели основ. Неужели ты не помнишь, какими мы были?

– Я помню, что мы были стопроцентными тори.

– Ну нет. Мне так не кажется. Помнишь, как мы ненавидели толстых сытых котов? И bon bourgeois?[96] «Le Belge est voeur…»[97] – начал было я, но не смог вспомнить, как там дальше.

– Мы исповедовали безразличие и неприязнь, а это, насколько я знаю, основы платформы тори. Правильно? Господи, вспомни хотя бы Кубу. Что мы делали – всячески одобряли Кеннеди, словно он Роберт Райан в «Битве в Арденнах»? А что мы думали о деле Профьюмо? Мы этому типу даже завидовали; таков был результат нашего с тобой анализа тогдашнего социально-политического кризиса.

– Но поэзия ничего не меняет в мире, – заявил я рассудительным тоном.

– Очень верно подмечено. Поэтому не пиши стихов, если хочешь что-то изменить. Я сам не знаю, почему пишу; наверное, просто для разнообразия – взамен того, чтобы дрочить. Я как-то тут заходил в книжный, взял наугад томик поэзии. Заглянул в предисловие и прочел там такое: «Эта книга написана, чтобы изменить мир». Усраться можно.

– А ты чего так распалился, не понимаю?

– Потому что причина, по которой поэзия не изменит мир, заключается в том, что ей просто никто не даст его изменить – вот те же сытые жирные коты и не дадут.

– Кто? Какие именно жирные коты? Ты давай уже конкретизируй.

– Их нельзя конкретизировать. Это неопределенные гребаные жирные коты. Подвижные жирные коты. Потому что поэзию задвинули в самый дальний и пыльный угол, конец цитаты. Много народу сейчас читает стихи? Примерно столько же, сколько увлекается водными лыжами или пялит козлов на фермах. Их вообще кто-нибудь читает? Да большинство вообще не особенно в курсе, что существует такая вещь, как поэзия.

– В газетах печатают много стихов.

– Ха, а что толку?! Это