Читать книгу - "Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова"

– Ну, что тут за митинг?

Как такое могло случиться? Как?! Еще час назад в этом мире жил веселый, энергичный, сильный и красивый молодой человек, в котором кипела жизнь, бурлили страсти. Он приехал сюда, как в ссылку – пересидеть, переждать и поскорее сбежать при первом удобном случае… Но, задержавшись поневоле, он не только изменился сам, но и повлиял на жизни многих вокруг… Всего за несколько месяцев. Он приехал к ним чужим, инородным, как мерседес на тракторную стоянку, но сумел стать им своим. Родным. Близким. Сумел найти невидимый путь в их сердца и души. Парень, который, наконец, решил, что может и хочет изменить свою привычную жизнь, сейчас – просто холодное, бездыханное тело на траве.

Люди молчали, никто не мог издать ни звука. Общее горе было настолько безмерным, настолько внезапным и глубоким, что слова застревали в горле, не хотелось ничего говорить, хотелось только выть, как раненый волк, от бессилия и дикого ужаса. В этой жуткой, давящей тишине слышны были лишь зловещий треск умирающего дома да резкие, отрывистые голоса пожарных.

– Пропустите меня к нему, – раздался из-за спин стоящих слабый голос Лены.

– Нет, не надо, не ходи, не смотри. Запомни его живым, – кто-то из мужчин осторожно, но настойчиво остановил ее. Бережно взял за плечи, развернул и медленно повел прочь. Лена не сопротивлялась. Она не видела, с кем и куда шла, двигаясь, как безвольная кукла, опустив руки, механически переставляя ноги. До ее сознания еще окончательно не дошел весь жуткий, непостижимый смысл произошедшего. Настоящий страх, леденящий ужас, безысходное отчаяние накроют ее завтра…

Люди смотрели им вслед.

– За что им это?! За что, Господи, за что-о-о?! – выла баба Нюра, не обращаясь ни к кому конкретно.

Словно эхом откликнулось в ней собственное, зализанное временем, горе. Оно рвалось наружу, вспарывая душу изнутри. Острыми когтями вскрывая старые раны… Спотыкаясь, она побрела вслед за Леной. Сгорбленная своим и ее горем. Сейчас главное – быть рядом. Просто быть. Обнять свою девочку, защитить от всего мира, прижать к себе, как маленькую. Шептать, напевать старую колыбельную, чтобы истерзанное, кровоточащее сознание Лены ухватилось хоть за что-то и не рухнуло в черную бездну безумия… Всё остальное – потом… Баба Нюра знала это по себе… Она не оставит, как оставили ее саму когда-то, наедине со страшным горем. Она – не бросит и будет рядом столько, сколько понадобится. Она вытащит Лену из этого ада, зубами, когтями, любой ценой… Вытащит… Она отмолит ее у судьбы, отшепчет, не зря бабка-знахарка учила.

– Девочка моя, девочка, ты только держись, милая, ты только держись, – шептала баба Нюра, глотая соленые слезы.

В ее сознании взрывались с новой силой уже поблекшие с годами картинки: та проклятая река и пустая лодка, прибитая течением к берегу… сыночек, Ванечка, в красных сапожках, уходящий навсегда… его последние слова: «Я тебе, мамочка, самую большую рыбину достану…»… Ее единственный любимый Ваня, смотрящий вслед, когда она уезжала в город и место его гибели… тот злосчастный поворот на дороге… Нет, не проходит боль с годами, и у Лены не пройдет, но она сможет жить дальше… должна…

Время… Что такое секунды, минута, две? Кажется – ничтожно мало. Но, порой, именно эти мгновения решают всё: быть или не быть, жить или не жить… Кириллу не хватило совсем немного времени, чтобы выйти из горящего дома. Всего нескольких секунд… которые отделили его от счастья, от любви… от жизни…

В тот момент, когда Кир упал в каменной пристройке, за тысячи километров от деревни Кузичи, в далекой Америке, задремавшая Ирина Калашникова проснулась от звука бьющегося стекла. Сердце ее сжалось от непонятной тревоги. Она встала, вышла из спальни. Портрет Кирилла, висевший на стене, лежал на полу, стекло разбито.

Ирина застыла, не в силах отвести взгляд от осколков. Разбитое стекло портрета словно рассекло не только изображение сына, но и что-то внутри нее самой. Острое предчувствие беды, туманным облаком витавшее вокруг последние дни, теперь свернулось ледяным комком в груди, душащим, болезненным. В памяти всплыло, как Кирилл, совсем еще мальчишка, разбил окно, играя в мяч. Тогда она отругала его, а он, прижимаясь к ней, шептал: «Мамочка, прости, я больше не буду». Сейчас ей остро захотелось услышать любимый голос, обнять сына, защитить… Но между ними была лишь холодная стена разбитого стекла, предвестник непоправимой беды.

Ирина медленно опустилась на колени, аккуратно подняла портрет, села с ним на диван. Перед ее глазами проносились воспоминания, яркие, живые, словно кадры из фильма. Вот Кирилл, совсем маленький, учится ходить, держась за ее руку. Вот он, уже подросток, гордо показывает ей свою первую сложную поделку из дерева. Вот он, взрослый, обнимает ее перед их с отцом отъездом в Америку. Каждое воспоминание – как острый осколок, вонзающийся в сердце.

Она сидела и молча смотрела на сына, счастливо улыбающегося ей сквозь паутину разбитого стекла… «Кирилл… сынок…» – прошептала Ирина, прижимая портрет к груди. В этом тихом, полном боли шепоте, сосредоточилась вся любовь материнского сердца, весь невысказанный страх, вся тоска по сыну, который был так далеко.

Внезапный резкий порыв ветра распахнул окно, впустив в комнату прохладный воздух и непонятно откуда взявшийся здесь, в респектабельном пригороде Нью-Йорка, едва уловимый запах дыма…

Глава 26. Завтра наступит…

Кузичи тонули в предрассветном туманном мареве. Где-то вдали еще ворчали отголоски ушедшей ночной грозы.

Лена сидела на крыльце, прижимая к груди кофту Кирилла – единственное, что от него осталось. Как-то, провожая ее до дома, он накинул свою кофту Лене на плечи. Ткань еще пахла им, она была очень мягкой, чуть ворсистой, будто припудренной невесомым пухом. Лена не могла выпустить кофту из рук уже несколько дней. Нет, кофта не единственное, еще был цветок… Тот самый, который Киру когда-то подарила мама. Он отдал Лене этот цветок за неделю до пожара. Цветок стал чахнуть, и Кир отдал его «в профессиональную реанимацию». Он тогда смеялся: «Видимо, он хочет, чтобы мы с ним переехали к тебе!» Господи, если бы он переехал, то сейчас был бы жив…

Лена смотрела на телефон – последнее сообщение от Кирилла, отправленное за час до пожара: «Завтра всё обсудим. Люблю». Экран давно потух, но она продолжала вглядываться в черное стекло, как будто там могли появиться новые слова.

После пожара прошла неделя. Лена провалилась в черную липкую пустоту. Мир вокруг потерял цвет, запахи, звуки… всё и все казались ей размытыми тенями, которые медленно плавали вокруг. Она механически делала какие-то привычные дела, не слыша никого… Только голос бабы Нюры и иногда Оли пробивались через эту ватную пустоту… В глубине сознания тонким тягучим голоском звучала какая-то колыбельная: «… нету бабушек родных… да нет теток жалобных… только есть у тя добра… родна маменька одна…»

Откуда она знает эту песню?.. Где она ее слышала? Кто мог ей ее напевать? Лена не помнила…

Она не плакала. Не могла. Глаза были красными, воспаленными, но сухими. Слезы, словно где-то застряли, они тоже не могли прорваться сквозь черную ватную пустоту…

Лена больше не увидела Кирилла. Похорон в Кузичах не было… Прилетевшие из Америки родители увезли его тело в Москву два дня назад… в семейную могилу, где уже пятнадцать лет лежали их сын с женой, дочь с мужем и четверо внучат…

Дверь протяжно скрипнула. Баба Нюра вышла на крыльцо, завернутая в выцветший платок, держа в руках огромную кружку дымящегося бульона.

– Дочка, – голос ее был хриплым. – Опять не спала? Ленок… Надо поесть… Хоть глоток.

– Не могу…

Старушка молча достала из кармана смятый влажный от слез платок, вытерла Ленины