Читать книгу - "Тесные врата. Изабель. Пасторальная симфония - Андре Жид"

то, как их нужно срывать. Для этого, кроме садовых ножниц или ножа, требовалось еще столько осторожности! Все это мне объяснил Казимир. Грасьен проводил нас до клумбы с прекрасными георгинами, с которой можно было бы собрать не один букет и никто бы этого не заметил.

– Над почкой, господин Казимир, сколько вам говорить! Срезайте всегда выше почки.

– В это время года это не имеет никакого значения! – воскликнул я, не сдержавшись.

Он ворчливо возразил, что «это всегда имеет значение» и что «для плохого дела не существует сезона». Поучающий брюзга всегда внушает мне ужас.

Мальчик с цветами шел впереди. В гостиной я прихватил вазу…

В комнате царило религиозное умиротворение: ставни были закрыты; около постели, расположенной в алькове, перед небольшим распятием из слоновой кости и эбенового дерева стояла скамеечка для молитвы красного дерева, обтянутая бархатом гранатового цвета; рядом с распятием, наполовину закрывая его, на розовой ленточке, укрепленной под перекладиной креста, висела тонкая ветка самшита. Время располагало к молитве, я забыл, зачем пришел, забыл о своем суетном любопытстве, что привело меня сюда; я доверил Казимиру поставить цветы на комод и больше ни на что не смотрел в этой комнате. Здесь, в этой большой постели, думал я, вдали от веяний жизни угаснет скоро добрая старая Флош… О лодки, просящие бури! Как спокоен этот порт!

Казимир тем временем пытался сладить с цветами: тяжелые георгины взяли верх, и весь букет рассыпался по полу.

– Вы не поможете мне? – попросил он наконец.

Но пока я усердствовал вместо него, он отбежал в другой угол комнаты и открыл секретер.

– Я напишу записку, в которой вы обещаете опять приехать.

– Вот, вот, – с притворным согласием ответил я. – Только поторопись. Тетя будет очень сердиться, если увидит, как ты копаешься в ее секретере.

– О! Тетя занята на кухне, и, потом, она никогда меня не ругает.

Самым старательным почерком на страничке почтовой бумаги он написал записку.

– А теперь подпишите.

Я подошел.

– Но, Казимир, тебе не нужно было ставить свою подпись, – сказал я, смеясь. Чтобы придать больше веса этому обязательству, связать словом и себя, мальчик подумал, что будет неплохо, если и он для верности поставит свое имя на листке, где было написано:

Господин Лаказ обещает приехать в Картфурш в будущем году.

Казимир де Сент-Ореоль

На какое-то мгновение мое замечание и смех привели его в замешательство: ведь он сделал это от всего сердца. Выходит, я не принимаю его всерьез? Он был готов расплакаться.

– Дай-ка я сяду на твое место и подпишу.

Он встал и, когда я подписал листок, запрыгал от радости и покрыл мою руку поцелуями. Я собирался уйти, но он удержал меня за рукав и склонился к секретеру.

– Я вам что-то покажу, – сказал он, нажимая на пружинку и выдвигая ящик, секрет которого знал; покопавшись в ленточках и старых квитанциях, он протянул мне миниатюру в хрупкой рамке: – Посмотрите.

Я подошел к окну.

Как называется сказка, в которой герой влюбляется в принцессу, увидев ее портрет? Должно быть, это тот самый портрет. Я не разбираюсь в живописи и мало интересуюсь этим искусством; вероятно, знаток нашел бы эту миниатюру неестественной: за приукрашенной грацией почти исчезал характер, но эта чистая грация была такой, что ее невозможно было забыть.

Повторяю, меня мало трогали достоинства или недостатки живописи: передо мной была молодая женщина, я видел лишь ее профиль с тяжелым черным завитком волос на виске, с томными, мечтательно грустными глазами, с приоткрытым, как будто на вздохе, ртом, с нежной, хрупкой, как пестик цветка, шеей; это была женщина самой трепетной, самой ангельской красоты. Любуясь ею, я потерял чувство места и времени; Казимир, который отошел, чтобы поставить цветы, вернулся ко мне и, склонившись, сказал:

– Это мама… Она красивая, правда?!

Мне было неловко перед мальчиком из-за того, что я находил его мать такой красивой.

– А где она теперь, твоя мама?

– Я не знаю…

– Почему она не здесь?

– Ей здесь скучно.

– А твой папа?

Несколько смутившись, он опустил голову и, как бы стыдясь, ответил:

– Мой папа умер.

Мои вопросы были ему неприятны, но я решил продолжать.

– Мама иногда приезжает тебя навестить?

– Да, конечно! Часто! – ответил он уверенно, подняв вдруг голову. И чуть тише добавил: – Она приезжает поговорить с моей тетей.

– Но с тобой она тоже разговаривает?

– Ну, я! Я не умею с ней разговаривать… И потом, когда она приезжает, я уже сплю.

– Спишь?!

– Да, она приезжает ночью… – Поддавшись доверчивости (портрет я положил, и он держал меня за руку), он с нежностью и как бы по секрету сказал: – Прошлый раз она пришла ко мне и поцеловала, когда я лежал в постели.

– Значит, обычно она тебя не целует?

– О, нет! Целует… и часто.

– Тогда почему ты говоришь «прошлый раз»?

– Потому что она плакала.

– Она была с тетей?

– Нет. Она вошла одна, в темноте; она думала, что я сплю.

– Она тебя разбудила?

– Нет! Я не спал. Я ее ждал.

– Значит, ты знал, что она здесь?

Он молча опустил голову.

Я продолжал настаивать:

– Как ты узнал, что она здесь?

Мой вопрос остался без ответа. Я продолжал:

– А как ты мог увидеть в темноте, что она плачет?

– Я почувствовал.

– Ты не просил ее остаться?

– Нет, просил. Она наклонилась над кроватью, и я трогал ее волосы…

– И что она сказала?

– Она засмеялась и сказала, что я порчу ей прическу и что ей нужно уходить.

– Значит, она не любит тебя?

– Нет, любит; она меня очень любит! – внезапно отпрянув от меня и еще больше покраснев, закричал он с таким волнением, что мне стало стыдно.

Внизу у лестницы раздался голос г-жи Флош:

– Казимир! Казимир! Пойди скажи господину Лаказу, что пора собираться. Коляска будет подана через полчаса.

Я бросился вниз по лестнице, догнал г-жу Флош в вестибюле.

– Госпожа Флош! Мог бы кто-нибудь отправить телеграмму? Я нашел выход из положения, который позволит мне, я думаю, провести еще несколько дней вместе с вами.

– Это невероятно! Сударь… Это невероятно! – повторяла она, взяв меня за руки и не в состоянии от волнения вымолвить ничего другого, а затем, подбежав к окну Флоша, позвала: – Мой добрый друг! Мой добрый друг! (Так она его называла.) Господин Лаказ хочет остаться.

Слабый голос звучал как надтреснутый колокольчик, но все же достиг цели: я увидел, как раскрылось окно; г-н Флош на миг высунулся, а как только понял, ответил:

– Иду! Иду!

Казимир присоединился к нему; некоторое время ушло на благодарности и поздравления, которые посыпались