Читать книгу - "Хелла - Алена Махонинова"

и едва ли когда-нибудь произойдет. В итоге и в переводе Иржи Ковтуна, который дольше продержался в плоскости гипотетического, модальность тоже размывается за счет самоуверенного «мы пойдем».

В оригинальной версии на самом деле невозможно не только затеряться, но даже уехать.

Вместо того чтобы так многословно «пересказывать» это небольшое стихотворение, я могла бы сама заняться его переводом. Для этого в тетрадь я записываю подстрочник – перевожу слово в слово, строку под строкой, делаю перевод буквальный и разветвленный, скелет будущего стихотворения. Но, начиная перебирать в голове отдельные слова, чтобы попасть в ритм, повторяя и монотонно чередуя ударные и безударные слоги, я застреваю на первой же строке прежде, чем начать искать рифму. Я застреваю на слове «кухня», в котором мало общего с чешским словом kuchyně, где варят, пекут, жарят и пахнет не керосином, а скорее пригоревшим жиром и где нет места никаким разговорам, тем более – задушевным.

Мне вспоминается, как Владимир Набоков переводил на английский хрестоматийное стихотворение Пушкина «K***» и при этом сетовал, что русское «я помню» гораздо глубже погружено в прошлое, чем плоское английское I remember. Вальтер Беньямин в своем эссе «Задача переводчика» делает различие между тем, что подразумевается, и способом выражения подразумеваемого. В первом случае слова в принципе тождественны, во втором – диаметрально расходятся: русский и американец «помнят», но каждый помнит по-своему, совершенно иначе. А насколько глубоко уходит значение этого глагола в чешском языке? Если судить по мне, то не слишком – ведь я не знаю даже имен своих прапрадедушек и прапрабабушек.

Беньямин утверждает, что задачей переводчика является «во всех деталях освоить способ мышления оригинала и отразить его на своем языке» 10. Однако мне никогда не удастся вместить русскую кухню в чешскую, в слово kuchyně.

Когда я произношу это русское слово с ударением на первом слоге, то представляю себе как минимум две кухни. Одну в Москве, другую в Петербурге. Я провела там долгие часы и дни. Наверное, ни в одну из тех кухонь я уже никогда не вернусь. К своему удивлению и даже ужасу, понимаю, что эти образы остались лишь в моей голове, – я тщетно ищу их фотографии в старом сундуке и компьютере. Я бывала на этих кухнях еще до того, как началась всеобщая мания документировать жизнь изображениями, которой и я волей-неволей поддаюсь, почти каждый день делая какой-нибудь незначительный снимок, который потом мне служит ориентиром в прошлом. Получается, что на тех кухнях я как бы и вовсе не бывала, раз не осталось никаких ощутимых следов в виде мимолетных цифровых фотографий, которые исчезнут, как только мой телефон отслужит свое.

Московская кухня была на краю города, в типичной двухкомнатной квартире на предпоследнем этаже девятиэтажного панельного дома второй половины 1960-х. Петербургская – в центре, в однокомнатной квартире с высокими потолками на третьем этаже бывшего доходного дома, выстроенного в русском стиле в конце XIX века. Трудно представить две более несопоставимые кухни. Тем не менее они были довольно похожи и во многом почти идентичны. В обеих квартирах обитали женщины. Они были бездетны, жили одиноко, без мужей. Хотя мужья имелись, но жили где-то в других местах, районах, городах. Обеим, когда я с ними познакомилась, было далеко за шестьдесят. Они не были знакомы между собой. Хотя знали друг о друге из моих рассказов. Ревновали друг друга. Москвичка петербурженку – совершенно точно. Сейчас обеих уже нет на свете. Когда я думаю о них, то представляю их именно в этих небольших кухнях. Почти не могу представить этих женщин на улице. Петербурженку я видела на улице всего лишь раз и ужасно переживала: не случилось бы с ней чего в этом враждебном окружении, не попала бы она под машину или не сшиб бы ее с ног спешащий прохожий, голова которого спрятана от ветра за поднятым воротником, из-за которого он ничего вокруг не видит.

Квадрат метра три на три. Высота потолка стандартная – два с половиной. Напротив двери, почти во всю длину стены – окно, откуда в это тесное пространство льется приятный свет. Окно смотрит в открытое небо, поверх деревьев и крыш далеких многоэтажек, которые с каждым годом сгущаются на горизонте и растут все выше и выше. Не так давно на одной створке окна появилось что-то вроде коллажа – прозрачное стекло формата А4, на нем наклеены цветные прямоугольные осколки, которые отбрасывают внутрь красные, синие и оранжевые блики. Это работа Лены. Хотя, может, не ее, скорее ее друга Василия. Они оба художники. У него это наследственное, он из семьи монументалистов. Она – внучатая племянница Кандинского, однако самоучка и перебежчица из науки. Они работали вместе, каждый над своим. Учились друг у друга. Работали с бумагой, деревом и с менее благородными материалами, которые они нежно называли материал-бомж. Они их рвали, мяли, гнули, ломали, били и клеили.

Подоконник с незапамятных времен был уставлен работами Василия: изящные и в то же время немного неуклюжие скульптуры из разноцветной проволоки на выстроганных деревянных подставочках, они пропускали не только свет, но и воздух: переплетенные человеческие тела, пучки растений, кристаллы, а может, и кораллы. Среди скульптур стоит горшочек с похожим на них растением с тонким ломким стебельком. Его мясистые листья и светло-розовые лепестки тоже пропускают свет. Я приобрела его перед одним из своих первых визитов в этот дом в оранжерее Тимирязевской академии, мимо которой теперь хожу ежедневно и думаю, не заглянуть ли туда, нет ли у них того цветка, название которого я не знаю и не могу нагуглить – на любой мой запрос по описанию мне выпадают одни только бегонии, бергении да пеларгонии. Это был хилый росточек, и я каждый раз поражалась тому, как он разросся и все еще держится уже почти добрых пятнадцать лет. Может, и до сих пор живет где-нибудь – на подоконнике у родственников, которые смотрели на искусство Лены со снисходительным сочувствием.

Справа от окна стоит газовая плита. На ней готовят, ею же и обогреваются осенью, пока не включили центральное отопление, и весной, если его отключили прежде времени. В духовке хранятся сковородки и всякие крышки. Если что-то печется – прямоугольной формы пирог с антоновскими яблоками, овсяное печенье или рыба, – то утварь из духовки громоздится на тумбочке рядом, и каждый раз обязательно что-нибудь с грохотом падает на пол, покрытый темным линолеумом, на котором, если наследили, то не видно. Шкафы допотопного кухонного гарнитура, как почти во всех квартирах постройки того времени, белого