Читать книгу - "Маленькие рассказы - Юрий Маркович Нагибин"

всерьез спрашивали, как перейти замерзшую речку, что делает человек с сигарой. Он видел опечаленное лицо матери и смертельно жалел ее. Он жалел ее не как собственную маму, он жалел ее высоко и бескорыстно, как постороннюю женщину, у которой сын оказался идиотом.

Был поздний вечер, когда они покинули диспансер. Они вышли прямо на Елоховский собор. Чудовищная громада отхватила полнеба. Низ собора — непроглядная, тяжкая тьма — не имел ни границ, ни очертаний, но в бесконечной, щемящей выси, облитой лунным светом, обрисовывались зеленоватыми контурами башни с крестами. Лунный свет сквозил в прозорах башен таинственно и печально. Эта громада из тьмы и призрачного света словно воплощала в себе то непонятное и жестокое, что было неведомо Мите до сегодняшнего дня.

Странная гримаса, поднявшаяся из самой глубины Митиного существа, резко сократила мускулы его лица. И Мите было неприятно, даже больно, но затем ему стало хорошо, будто он избавился от чего-то тяжелого, мешающего. Мите казалось, что следующую гримасу он вызвал сознательно.

— Этого еще недоставало, — с досадой сказала мать. — Что ты дергаешься? Перестань! — Она сердилась на сына, оказавшегося далеко не таким совершенством, как ей думалось.

Митя попытался удержаться, но гримаса вышла из него жалобным, бессмысленным, тоскливым звуком:

— Ы-ым!. Ы-ым!..

Он сказал тихо, испуганно:

— Мамочка, не сердись на меня, я не могу, я правда не могу удержаться…

3. Взрослые умеют играть

На даче, где Митя набирался сил перед новым учебным годом, ждали гостей. Было сразу две именинницы: хозяйка Ольга Сергеевна и старшая из сестер Муромцевых — Оля.

Сестры Муромцевы — взрослые девушки, студентки. Но это не мешало им дружить с Митей. Правда, Митя считал, что дружит он с одной Олей. Они вместе собирали ягоды, грибы и незрелые лесные орехи с белой трухлявой сердцевиной, ходили в дальний ельник за шишками для самовара, отыскивали гнезда жаворонков в скошенной ржи. Оля научила Митю брать в рот новорожденных, холодных, как льдинки, лягушат, отыскивать сочные травы с необыкновенно вкусными, сладкими стеблями; она открыла Мите, что поплавки — высокие, бледные грибы на тонкой ножке с пленчатым колечком — съедобны, если их умело приготовить…

В присутствии Тани Митя чувствовал себя глубоко несчастным. Он становился неуклюжим и тяжелым и никогда бы не рискнул перепрыгнуть через забор или кинуться с берегового откоса в реку. Весь мир становился враждебен Мите. Гладкая тропинка, по которой спокойно проследовали друг за дружкой десяток грибников, для одного Мити выпускала незримый корень, валивший его с ног; скромные, тихие ветки, исполняясь мгновенной и непонятной злобы, хлестали по лицу, самый жалкий сучок норовил выколоть глаз, и любая скамейка, на которую опускался измученный Митя, немедленно подсовывала ему острый гвоздь. Хозяин сада, властитель несметных тысяч существ, копошащихся в траве и песке, Митя чувствовал себя рядом с Таней не больше самой хилой козявки на паутинных ножках. Но когда Митю спрашивали, кто из сестер Муромцевых ему больше нравится, он, неизменно отвечая: «Оля», чувствовал в этом странную, хрупкую неправду.

Гости съезжались. Первыми прибыли трое: муж, жена и собака. Муж был высокий, гладко выбритый, похожий на актера. Он то и дело покрикивал на собаку, темно-серого ленивого бульдога с длинной сосулькой слюны в углу пасти.

— Туба, Лорд! Куш!

Пес спокойно стоял у его ног, тяжело дыша и со свистом подхлебывая слюну. Он не проявлял никакого интереса к окружающему, но всякий раз, когда мимо проходила дачница, хозяин дергал его за поводок и предупреждающе кричал:

— Куш, куш, тебе говорят!

Это звучало очень мужественно, и дачницы дарили укротителя благодарной улыбкой, а Митя хотя и подозревал, что это игра, замирал от восхищения. Затем появились и другие гости, в большинстве мужчины, все веселые, шумные, в пиджаках внакидку. Тут были и гости хозяйки, и гости Муромцевых. Вначале и те и другие держались особняком, затем перемешались в легкой дачной дружбе. Пировали в каждом уголке сада: и за одноногим, похожим на гриб столиком под темными, пушистыми сосенками; и на опушке березняка, разостлав скатерти прямо на траве; и на скамейках возле городошной площадки.

На Митю никто не обращал внимания. Тщетно мыкался он от березняка к сосенкам, от сосенок к городошной площадке, полный ревнивой зависти к пирующим. Особенно завидовал он мужчинам. Ни один из них не смог бы вскарабкаться на маковку голой, как мачта, сосны, кинуться вниз головой в черную дыру омута, сжать в ладони раскаленный пятак ради того, чтобы доказать себе и другим: я все могу. И они не были красавцами, нет! У актера, когда он снял пиджак, обнаружилось, что руки растут прямо из шеи; у самого веселого гостя, которого все называли дядей Костей, был губчатый, рыхлый нос и мохнатая рыжая грудь под сеткой. Но они были взрослыми, они могли громко говорить, смеяться, пить вино и не спотыкаться при виде Тани. Дядя Костя ходил от стола к столу и всюду оказывался желанным. Только и слышалось:

— Рюмочку, дядя Костя!

— А с нами, дядя Костя!

Казалось, никто не может обойтись без его бородатой груди и носа, похожего на губку.

На перегоне между березняком и городошной площадкой дядя Костя, хмельной и благодушный, вдруг приметил Митю:

— А ты, малец, чего вино не пьешь?

— Я не умею, — краснея и обмирая, ответил Митя.

— А в городки играешь? От молодец! Давай-ка я тебе влеплю!

Митя, преисполненный несказанной благодарности и любви к дяде Косте, быстро собрал обмокшие в росистой траве, скользкие чурки и сложил великолепную «пушку». Дядя Костя примерился к битам, поплевал на ладонь, размахнулся, и Митя невольно зажмурил глаза, представив себе, как брызнут во все стороны осколки пораженного орудия.

Он не услышал ни грохота разрыва, ни даже звука падения биты. Открыв глаза, он увидел, что бита лежит в нескольких метрах от фигуры, зарывшись носом в мякоть огородной грядки.

— А, чтоб тебя! — в сердцах сказал дядя Костя и швырнул вторую биту. Уродливо бултыхаясь в воздухе, она пролетела высоко над фигурой и истратила свою силу на пучок моркови.

— Теперь я! — воскликнул Митя.

Желание обыграть дядю Костю было настолько сильно, что он не сумел как следует прицелиться. Промах. У Мити погорячели уши. Он стиснул зубы, сощурил левый глаз, затем выкинул вперед свободную левую руку и, точно наметив направление, пустил биту. Городки веером взлетели на воздух. Митя победно оглянулся, но дяди Кости не было рядом. Чуть пошатываясь, он уходил в сторону ельника. Митя сделал вид, что ничуть не обижен, сложил «колбасу», выбил ее с одной палки, стал строить